Связь со мной - Skype: renata_shleika +7 (963) 639-9283

dog-sledding@mail.ru

Бухта Сомнительная

Бухта Сомнительная

Лирическая повесть


Людмиле А.


… Я пры­гаю в яму с мор­жа­тиной; ус­пе­вая уди­вить­ся — на­до же, снег! Бе­лое пят­но, спро­сонья при­нятое за сне­говое, прев­ра­ща­ет­ся в клу­бок стре­митель­ных и ярос­тных мышц. Они оп­ле­та­ют ме­ня, мнут, да­вят. Из го­рячей рас­пахну­той пас­ти с гоф­ри­рован­ным ро­зово-пе­гим не­бом вы­рыва­ет­ся хрип­лый рев. Пасть ды­мит­ся бе­лым пар­ком. Я чувс­твую паль­ца­ми ви­тые шей­ные мус­ку­лы — они, слов­но ма­лень­кие ту­гие змеи, от­ча­ян­но бь­ют­ся в мо­их ла­донях. И ви­жу толь­ко не­бо зве­ря. Оно ме­ня пу­га­ет и то­же прев­ра­ща­ет в зве­ря. Хо­тя дол­жны бы на­пугать клы­ки. Прек­расные мо­лодые клы­ки! Они соз­да­ны, что­бы раз­ры­вать жи­вую плоть и пе­рема­лывать кос­ти. Но по­чему-то пу­га­ет это ро­зово-пе­гое гоф­ри­рован­ное не­бо, Я знаю, что все рав­но не дам­ся ему, я нее рав­но пос­та­ра­юсь до­тянуть­ся до сво­его ТТ. Пис­то­лет съ­ехал на жи­вот. Ко­буру с та­кой си­лой дер­га­ет вниз ла­па мед­ве­дя! Я с бла­годар­ностью ус­пе­ваю по­думать о сво­ей дав­ней при­выч­ке ни­ког­да не сни­мать ору­жие в тун­дре.

Бе­лый мед­ведь ле­жит. Моя пра­вая ру­ка вце­пилась в гор­ло с бь­ющи­мися мус­ку­лами. Ле­вым бо­ком и лок­тем я дав­лю его пра­вую ла­пу, ле­вой он де­рет на мо­ей спи­не кур­тку. Мне не вид­но, но, мо­жет быть, од­ной ла­пой он скре­бет мер­злую сте­ну — осы­па­ет­ся мел­кая галь­ка и пе­сок. Мыш­цы у нас обо­их нап­ря­жены, точ­но го­товые вот-вот лоп­нуть стру­ны… У ко­го пер­во­го? Мы за­мер­ли и вы­жида­ем, где ос­лабнет мус­кул, что­бы мол­ни­енос­но взор­вать­ся но­вым уда­ром, Я на­чинаю пос­те­пен­но при­ходить в се­бя, ли­хора­доч­но со­об­ра­жаю, как вы­путать­ся из этой ис­то­рии. Мож­но зак­ри­чать, но страш­но — крик пос­лу­жит зве­рю сиг­на­лом к пос­ледней ата­ке. По­ка он то­же в шо­ке. Не­ожи­дан­но я де­лаю ра­дос­тное от­кры­тие — ока­зыва­ет­ся, до сих пор я жи­ву лишь по­тому, что по­до мной ле­жит не взрос­лый мед­ведь, а, по-ви­димо­му, го­дова­лый. Взрос­ло­му зве­рю пот­ре­бова­лось бы мень­ше ми­нуты, что­бы смять ме­ня. Ино­му бе­лому мед­ве­дю и ты­сяче­килог­раммо­вый морж не стра­шен. А во мне все­го сто с не­боль­шим.

От близ­ко­го зве­рино­го ды­хания ме­ня на­чина­ет вдруг му­тить, ка­жет­ся, что сей­час я по­теряю соз­на­ние. Яма за­бита кис­лым мор­жо­вым мя­сом для ез­до­вых со­бак охот­ни­ка Уль­вель­ко­та. Но к это­му за­паху я при­вык, как при­вык и к са­мой мор­жа­тине.

— Ко­те-е-но-к! Где ты? — слы­шу да­лекий го­лос Ла­рис­ки. — Ко­тенок!

— Здесь, — шеп­чу я и на­чинаю злить­ся. Злюсь от то­го, что злюсь, а ког­да злишь­ся, мож­но ис­портить все де­ло. В прис­ту­пе бе­шенс­тва мож­но на все плю­нуть. И прос­то встать с оп­ро­кину­того мед­ве­дя. Сей­час я злюсь на это ду­рац­кое проз­ви­ще: «Ко­тенок», Оно про­изош­ла от мо­его име­ни. Его при­дума­ла Ла­рис­ка. Ка­кой я ко­тенок? А сей­час я дей­стви­тель­но слов­но ко­тенок.

— Ко­тено-о-к! — опять раз­да­ет­ся свер­ху. Я улав­ли­ваю в го­лосе нот­ки тре­воги. Идет! Мо­лодец моя Ла­рис­ка! Я, ка­жет­ся, слы­шу да­же ее ды­хание. Она ни­ког­да не кри­чит, у нее од­но вос­кли­цание на все слу­чаи жиз­ни — «О!», но с мно­жес­твом от­тенков.

— О-о! Ко­тено­чек, ты что тут де­ла­ешь? — шеп­чет Ла­рис­ка.

Я не мо­гу под­нять го­лову, и мне хо­чет­ся вы­ругать­ся. Од­на­ко не ру­га­юсь. Од­нажды, ус­лы­хав от ме­ня до­воль­но бе­зобид­ное сло­веч­ко, Ла­риса умо­ля­юще поп­ро­сила при ней не «вы­ражать­ся», как она ска­зала. Она не хо­тела ни на й­оту из­ме­нить свое пред­став­ле­ние обо мне. С тех пор я ни­ког­да при ней не ру­га­юсь.

— Возь­ми ка­рабин! Быс­тро! — ры­чу я в пасть мед­ве­дю.

Бо­юсь, что пос­ледне­го сло­ва она не рас­слы­шала. В иные мо­мен­ты Ла­рис­ке не от­ка­жешь в лов­кости и си­ле мо­лодой пан­те­ры. Кста­ти, ее так и на­зыва­ли в шко­ле — чер­ная пан­те­ра.

Я уже слы­шу лязг зат­во­ра и чувс­твую, как ствол ка­раби­на ты­чет­ся в мой ого­лен­ный за­тылок.

— Да не в ме­ня. Ни­же! — кри­чу я изо всех сил. Бед­ня­га, у нее, вид­но, дро­жат ру­ки. — Ска­жи пе­ред выс­тре­лом, — за­дыха­юсь я от на­туги, — Обя­затель­но ска­жи… Мне на­до ру­ку уб­рать. — Ка­рабин, на­вер­ное, сей­час на­целен на уз­кий лоб мед­ве­дя и впол­не воз­можно, что пу­ля, прой­дя сквозь че­реп, по­падет в мою ру­ку.

— Стре­ляю!

Од­новре­мен­но с гро­хотом выс­тре­ла я от­дерги­ваю ру­ку, и че­люс­ти мед­ве­дя смы­ка­ют­ся на мо­ем за­пястье. Его те­ло дваж­ды су­дорож­но вздра­гива­ет и рас­полза­ет­ся, буд­то сту­день. На ме­ня ва­лит­ся Ла­рис­ка. При­ят­но пах­нет по­рохо­вым ды­мом. Ствол ка­раби­на она за­совы­ва­ет в пасть мед­ве­дя, и я вы­нимаю ок­ро­вав­ленную ру­ку Она ос­то­рож­но бе­рет ее и прик­ла­дыва­ет к сво­ей ще­ке Я слы­шу хлю­па­ющие зву­ки, но всхли­пы рез­ко об­ры­ва­ют­ся она зна­ет, что я не люб­лю слез.

— Да­вай, Ко­тенок, ско­рее. Я те­бе по­могу. Все хо­рошо, все хо­рошо… Глав­ное, ты жив. Не пе­режи­вай Под­ни­май­ся, ми­лый! Вот так. Те­перь ста­новись мне на спи­ну.

Я ва­люсь на ее хруп­кую, уз­кую спи­ну и хва­та­юсь од­ной ру­кой за край ямы. Сып­лется галь­ка. Ла­рис­ка не вы­дер­жи­ва­ет мо­его ве­са и при­седа­ет. Это не де­ло.

— По­дож­ди, да­вай вот так. — Она с си­лой тол­ка­ет ме­ня, и я пе­рева­лива­юсь за край ямы. Вот черт, от­ку­да в ней та­кая си­ла?

Наш дом сто­ит не­пода­леку, на ко­сого­ре. Все на мес­те: сле­ва оке­ан, за­битый то­роса­ми раз­но­го цве­та — от бу­тылоч­но­го до го­лубо­го и ро­зово­го: спра­ва — ог­ромная ры­жая до­лина, за­кан­чи­ва­юща­яся уже по-осен­не­му мрач­ны­ми и ве­личес­твен­ны­ми го­рами; ста­рая бань­ка, раз­ва­лен­ный вез­де­ход воз­ле крыль­ца. В ко­торый раз я опять ду­маю о со­баке. Ес­ли бы бы­ла со­бака! Все этот жад­ный Уль­вель­кот: до на­чала охот­се­зона ни­каких со­бак!

Не­из­вес­тно, кто ко­го ве­дет. Ла­рис­ка об­хва­тила ме­ня обе­ими ру­ками, и это очень ме­ша­ет пе­ред­ви­гать­ся. С паль­цев ра­неной ру­ки на се­реб­ристо-се­рую тра­ву па­да­ют тем­ные кап­ли.

Вот и дом. Мне жал­ко мою кур­тку, и я пы­та­юсь ее стя­нуть. Но Ла­рис­ка про­вор­но вспа­рыва­ет пор­тняж­ны­ми нож­ни­цами ко­жаный ру­кав, по­том сви­тер, по­том ру­баху. Лов­ко пе­ретя­гива­ет жгу­том пред­плечье. Мне страш­но смот­реть на свою изу­родо­ван­ную ру­ку. Пер­вая мысль — как ра­ботать? Бинт, смо­чен­ный в й­оде, хо­лодит и сра­зу опа­ля­ет ог­нем. По­ка Ла­рис­ка кол­ду­ет над ра­ной, я сво­бод­ной ру­кой сти­раю кровь с ее ще­ки, ты­ка­юсь но­сом в ее чер­ные кур­ча­вые во­лосы и шеп­чу.

— Ба­ранья ты Баш­ка…

— Это ты ба­ранья баш­ка, — лас­ко­во от­кли­ка­ет­ся Ла­рис­ка. Она очень ред­ко вор­чит на ме­ня. Нет, сов­сем ни­ког­да не вор­чит. Но на этот раз в сло­вах уп­рек: — Это ты ба­ранья баш­ка. За­чем ты уб­рал ру­ку? Я ведь все по­нимаю.

— За­чем, за­чем… Те­перь мож­но рас­суждать. Пу­ли бо­ит­ся каж­дый ку­сочек те­ла. Не­зави­симо от ме­ня, — Я, ко­неч­но, оп­равды­ва­юсь, и мне стыд­но­вато, что я пос­пе­шил от­дернуть ру­ку. А как знать? Пу­ля мог­ла раз­дро­бить кость, и тог­да ос­та­лось бы ид­ти в ин­спек­то­ра Госс­тра­ха.

— Ну, да ни­чего. С ру­кой по­ка все. Да­вай те­перь я те­бя ос­мотрю. Мо­жет, еще где ца­рапи­ны. Вон на спи­не жи­вого мес­та нет, на ко­ленях. — Она раз­де­ва­ет ме­ня, и я за­мечаю, что де­ла­ет она это с ви­димым удо­воль­стви­ем собс­твен­ни­ка. Рань­ше она ни­ког­да не ви­дела ме­ня в та­ком ви­де, но те­перь мне деть­ся не­куда, а она очень до­воль­на. Ее ли­цо вре­мя от вре­мени оза­ря­ет­ся ра­достью от­кры­тия:

— А вот здесь, Ко­тенок, еще ца­рапи­на. Сей­час мы ее…

— Ба­ранья Баш­ка, мне хо­лод­но. Хва­тит. Рас­то­пи печь. Бу­дем пить чай и ду­мать, как жить даль­ше.

— А че­го ду­мать? Ру­ка за­живет. Я по­ка бу­ду тво­им и. о.

— Мед­ве­жон­ка на­до спря­тать, — го­ворю я. — Нель­зя уби­вать бе­лых. Тем бо­лее нам, ра­бот­ни­кам за­каз­ни­ка.

— Но это ведь вы­нуж­денно, — воз­ра­жа­ет Ла­риса с та­ким без­разли­чи­ем, слов­но речь идет о сор­ванном на об­щес­твен­ной клум­бе цвет­ке.

— Ско­ро по­явит­ся Уль­вель­кот, и тог­да все по­бережье уз­на­ет. По­том до­казы­вай, что ты не вер­блюд. Мы дол­жны сох­ра­нять свой прес­тиж, — вы­соко­пар­но зак­лю­чаю я.

— Че­го? — она удив­ленно смот­рит на ме­ня.

— Прес­тиж. Ав­то­ритет, зна­чит.

— А, да, я прос­то за­была.

— Не за­была, а ска­жи чес­тно, что не зна­ла.

— Нет, за­была. Ты его еще за­писы­вал в мой сло­варик.

— Гос­по­ди, Ба­ранья Баш­ка, та­кие сло­ва зна­ет те­перь пер­воклас­сник.

— Хо­рошо, хо­рошо, не вол­нуй­ся. Ты бо­лен.

Ла­риса вос­пи­тыва­лась в рус­ской семье, но учи­лась сна­чала в ук­ра­ин­ской, по­том в рус­ской, по­том опять в ук­ра­ин­ской шко­ле. Язык у нее ко­вер­канный, зна­чение мно­гих инос­тран­ных слов она во­об­ще не зна­ет. До сих пор не пой­му, как это по­лучи­лось: или не­дос­та­ток в школь­ном об­ра­зова­нии, или не­любовь к чте­нию. Да нет, о пос­леднем не ска­жешь: чи­тать она лю­бит. По­это­му Ла­рис­ка за­вела се­бе тет­радку, ку­да за­писы­ва­ет все не­понят­ные сло­ва. Иног­да за­писы­ваю я. Осо­бен­но не­лад­но у нее с уда­рени­ем.

— Да­вай хоть шку­ру с мед­ве­дя сни­мем! Я, мо­жет быть, единс­твен­ная жен­щи­на на всем бе­лом све­те, ко­торая уби­ла бе­лого мед­ве­дя. Пред­став­ля­ешь, шку­ра бу­дет ле­жать воз­ле на­шей кро­вати…

Я мор­щусь от­то­го, что пред­ста­вил, как каж­дое ут­ро бу­ду ста­новить­ся на шку­ру это­го мед­ве­жон­ка.

— Нель­зя, Ла­риса. По­нима­ешь, ни­как нель­зя. На­до спря­тать в то­росах.

Она не­доволь­но от­во­рачи­ва­ет­ся:

— Как зна­ешь… Впро­чем, твое сло­во для ме­ня — за­кон! Ты, как всег­да, прав.

Пло­хо всег­да быть пра­вым. Не­ин­те­рес­но. Но об этом я не го­ворю, не­зачем ей это слы­шать. Пусть ду­ма­ет, что я всег­да прав. Прос­то те­перь на­до де­лать так, что­бы пра­вота твоя не вы­зыва­ла сом­не­ний.

Ла­риса треп­лет ме­ня по ще­ке, на­до ска­зать, до­воль­но фа­миль­яр­но.

— Гос­по­ди, как мне хо­рошо с то­бой! Мы прой­дем че­рез все ис­пы­тания, и я прод­лю те­бе жизнь на мно­го-мно­го лет.

Я не­доволь­но крив­люсь: сей­час нач­нется ее лю­бимая бо­дяга про ле­чеб­ные тра­вы, ко­торые она прих­ва­тила с Ма­тери­ка. Вот уж где по­зави­ду­ешь ее эру­диции: ток­си­ны, арит­мия, сен­сорный го­лод, деп­рессия, боль­шой и ма­лый кру­ги кро­во­об­ра­щения, «ра­зум­ная» мыш­ца и про­чая ме­дико-ана­томи­чес­кая пре­муд­рость. В та­ких слу­ча­ях, пред­восхи­щая сло­вес­ный во­допад, я выс­тавляю ла­донь и го­ворю:

— Спо­кой­но! Я все знаю: бес­смертник — мо­чегон­ный, ши­пов­ник про­мыва­ет киш­ки, прос­ти, пе­чень, ли­повый чай — с пох­мелья…

Ла­риса со вздо­хом умол­ка­ет, по­дав­ленная мо­им не­вежес­твом.

«Прод­лю те­бе жизнь на мно­го-мно­го лет» — са­мо­уве­рен­но и на­ив­но, но мне хо­рошо от этих слов. Хо­рошо от­то­го, что их сей­час поч­ти не го­ворят суп­ру­ги. Ча­ще ус­лы­шишь: «Ты мне уко­ротил жизнь» или: «Я те­бе ус­трою та­кую жизнь — поп­ла­чешь!»

Ла­рис­ка си­дит на краю пос­те­ли. Ру­ки сло­жены меж­ду ко­лен. Взгляд от­сутс­тву­ющий. Она на­поми­на­ет че­лове­ка, ко­торый ос­тался один в ком­на­те и зна­ет, что за ним ник­то не наб­лю­да­ет. Прос­то за­дума­лась. А мо­жет быть, к че­му-то прис­лу­шива­ет­ся? Эти крат­кие мгно­вения ме­ня нас­то­ражи­ва­ют. Она вдруг де­ла­ет­ся да­лекой и чу­жой, со сво­ей жизнью и тай­на­ми. Как и по­ложе­но эго­ис­тичной на­туре, я про се­бя про­дол­жаю, прав­да до­воль­но ле­ниво, рев­но­вать ее к той жиз­ни — без ме­ня. Нет, она ско­рее по­хожа сей­час на юную жен­щи­ну, что си­дит в пус­той ком­на­те и ждет ти­хого сту­ка в дверь.

— О чем ду­ма­ешь, Юс­тэй­сия? — моя сла­бость — при­думы­вать ей пос­то­ян­но но­вые име­на и проз­ви­ща.

— О нас с то­бой. О том, что мы счас­тли­вы, по­тому что лю­бим друг дру­га, — серь­ез­но от­ве­ча­ет она.

Не­уже­ли прав­да так ду­ма­ет? Чу­жая ду­ша — по­тем­ки.

Я хо­хочу и под­за­дори­ваю:

— Ска­жи те­перь, что ты ис­ка­ла ме­ня всю жизнь и вот — наш­ла.

Ла­рис­ка улы­ба­ет­ся:

— Ты же зна­ешь, что это так.

Да-а… От­сутс­твие чувс­тва юмо­ра. Хо­рошо это или пло­хо? Мне ка­жет­ся, что я да­же нем­но­го ей за­видую.

— Иду рас­тапли­вать печь. Гос­по­ди, че­го же я си­жу, вот стран­ная…

Она ни­ког­да про се­бя не ска­жет, да­же шу­тя: «Вот ду­роч­ка» или «Вот глу­пая», как го­ворят обыч­но. Она все по­нима­ет бук­валь­но и сов­сем не счи­та­ет се­бя ни глу­пой, ни тем бо­лее ду­роч­кой.

Я по­удоб­нее ус­тра­ива­юсь на сво­ем ло­же. Боль­ная ру­ка пы­ла­ет. Но да­же силь­ная боль, ес­ли она пос­то­ян­ная, при­туп­ля­ет­ся, к ней при­выка­ешь. Од­но вре­мя у ме­ня по­яви­лись в гру­ди так на­зыва­емые «блуж­да­ющие» бо­ли. Я то не мог ле­жать — при­ходи­лось мно­го но­чей спать си­дя; то не мог глу­боко вздох­нуть — нут­ро слов­но рва­ли ког­тя­ми. Бо­ли нас­толь­ко бы­ли силь­ны, что во сне я кри­чал и пу­гал со­седей. Вра­чи по­сове­това­ли сме­нить ра­боту, и вот я стал охо­тове­дом. Счи­таю, что это уда­ча. К бо­ли в ру­ке при­вык­ну. Это пус­тяк по срав­не­нию… во вся­ком слу­чае она не ме­ша­ет мне пог­ру­жать­ся в раз­мышле­ния.

Кон­стан­тин

…Это бы­ло лет семь или во­семь на­зад. Я ра­ботал в хо­рошей об­лас­тной га­зете. В на­шем от­де­ле ра­ботал и мой при­ятель — Ко­ля Ста­рухин. Мы бы­ли мо­лоды, кра­сивы — «зо­лотые перья», как нас иро­нич­но на­зыва­ли кол­ле­ги. Нам это нра­вилось. Лю­били кут­нуть, по­воло­чить­ся при слу­чае за хо­рошень­ки­ми де­вуш­ка­ми. Са­мо­уве­рен­ности, тщес­ла­вия, заз­най­ства, по­рой и наг­лости бы­ло у нас с из­лишком.

Од­нажды Ко­ля ма­шет мне, мол, вый­дем.

— Ста­рик, тут к те­бе… М-м… — он поч­мо­кал гу­бами.

В ко­ридо­ре сто­яла то­нень­кая юная де­вуш­ка. Де­вуш­ка как де­вуш­ка. Еще «дет­сад». В ру­ках школь­ная тет­радь тру­боч­кой.

— Этот мо­лодой че­ловек, — Ста­рухин га­лан­тно кив­нул в мою сто­рону, — как раз за­нима­ет­ся вол­шебны­ми сказ­ка­ми. Он вас про­кон­суль­ти­ру­ет.

— Че­го? Ка­кие сказ­ки?!

— Обык­но­вен­ные, вол­шебные, — по­яс­нил он так, слов­но этим ви­дом твор­чес­тва за­нимал­ся каж­дый вто­рой жи­тель пла­неты, — Де­вуш­ка пи­шет вол­шебные сказ­ки. Вот при­нес­ла, так ска­зать, на ваш суд, кол­ле­га.

Она сто­яла с опу­щен­ны­ми гла­зами, в страш­ном сму­щении. За ча­щей ис­си­ня-чер­ных рес­ниц блес­те­ли, на­бухая, свер­ка­ющие ка­пель­ки.

Я нак­ло­нил­ся к ней и спро­сил ше­потом:

— Вы… вы дей­стви­тель­но пи­шете вол­шебные сказ­ки?

Лишь на мгно­вение вспор­хну­ли ще­точ­ки рес­ниц, от­крыв мне свет не­обыч­ных мон­голь­ских глаз.

— Да, — еле слыш­но вы­дох­ну­ла она.

— Тог­да все пра­виль­но. Про­ходи­те, по­жалуй­ста.

Ста­рухин нас­мешли­во улы­бал­ся. Я ему не­замет­но по­казал ку­лак. У нас с ним бы­ла та­кая иг­ра: под­со­вывать друг дру­гу яв­но без­на­деж­ных для га­зеты ав­то­ров.

Та­кие де­вуш­ки прек­расны, что и го­ворить. Я ус­та­вил­ся в гус­тые энер­гичные за­вит­ки на ее го­лов­ке. На­кану­не мне приш­лось по­бывать в од­ном круп­ном ов­це­вод­ческом сов­хо­зе, и до сих пор пе­ред гла­зами мель­ка­ли бес­числен­ные кур­ча­вые ба­раньи го­ловы не­дав­но на­родив­ше­гося мо­лод­ня­ка. До­воль­но глу­по, но, взгля­нув на ее при­чес­ку, я вспом­нил про этих ми­лых ба­раш­ков. На смуг­лом ску­лас­том ли­чике яр­ко го­рел ру­мянец. Она ис­подлобья гля­нула в мою сто­рону и по­ложи­ла тет­радку на угол сто­ла. Со­вер­шенно чер­ные гла­за лу­чились ос­ле­питель­ным све­том. Вер­хняя гу­ба сво­ен­равно вы­вер­ну­та, а ниж­няя — пух­лая, бес­по­мощ­ная, точ­но у не­дав­но ре­вев­ше­го ре­бен­ка. Под­бо­родок креп­кий, фи­гура, хруп­кая на пер­вый взгляд, все-та­ки до­воль­но силь­ная и лов­кая. Она по­вер­ну­ла плот­но сжа­тые ко­лени от ме­ня чуть в сто­рону и по­ложи­ла ла­дош­ки на край чер­ной юб­ки — нор­маль­ной юб­ки, уже не ми­ни, но еще не мак­си.

Я от­крыл тет­радку и с ум­ным ви­дом ут­кнул­ся в ров­ный, очень пра­виль­ный строй кра­сивых букв. Не пом­ню, о чем шла речь в пер­вой сказ­ке. На­зыва­лась она «Зе­леное рай­ское яб­ло­ко». Од­на­ко за­пом­ни­лось, как «ту­ман юнос­ти ко­го-то уно­сит на сво­их лег­ких крыль­ях, раз­думья вздра­гива­ют от плес­ка лас­ко­вых во­ли, а чувс­тва ос­ве­щены ка­кими-то стран­ны­ми жем­чу­жина­ми», Сказ­ка за­кан­чи­валась сло­вами: «И она встре­тила юно­шу с нел­жи­вым блес­ком глаз».

Это бы­ло прек­расно, и я еле сдер­жи­вал­ся, что­бы не рас­хо­хотать­ся.

— Что-то есть… хм… хм… Что-то есть… хм… хм, — про­бор­мо­тал я, дол­го рас­ку­ривая си­гаре­ту, — Рас­ска­жите о се­бе…

Ни­чего осо­бен­но­го. Окон­чи­ла сель­скую шко­лу, вмес­те с ро­дите­лями пе­ре­еха­ла в го­род, сказ­ки пи­шет не­дав­но — «са­ма не знаю, как это выш­ло», — сей­час ду­ма­ет ус­тра­ивать­ся на ра­боту. И все.

— А зна­ете, Ла­риса, — я пос­мотрел на ча­сы, — не по­ехать ли нам в рес­то­ран? Все рав­но да­ло идет к обе­ду, а в сто­ловые я не хо­жу.

Она поп­ра­вила юб­ку, глу­боко вздох­ну­ла:

— Я сог­ласна.

Мне ос­та­лось от­про­сить­ся у ре­дак­то­ра, пе­рех­ва­тить где-то чер­во­нец. Ре­дак­тор от­пустил, не удо­сужив­шись да­же выс­лу­шать нас­пех со­чинен­ную мною ле­ген­ду о ка­ком-то важ­ном пись­ме, ко­торое яко­бы не­мед­ленно на­до рас­сле­довать. «Хо­рошо, хо­рошо, иди­те, толь­ко без Ста­рухи­на. И что­бы по­том я не ра­зыс­ки­вал вас че­рез ми­лицию».

У Ста­рухи­на я поч­ти си­лой выр­вал пос­леднюю де­сят­ку. Он ус­та­вил­ся на ме­ня сво­ими наг­ло­ваты­ми гла­зами, слег­ка уве­личен­ны­ми стек­лышка­ми оч­ков:

— Не­уже­ли о’кэй? Ну, ты да­ешь! Ну, а во­об­ще как она? — он по­шеве­лил паль­ца­ми.

— Дет­сад, — од­нослож­но ска­зал я.

Для ши­ку я взял так­си, хо­тя до рес­то­рана бы­ло ми­нут де­сять хо­да. Мне при­нес­ли бо­кал шам­пан­ско­го, ей ли­монад. Ла­риса по­нем­но­гу раз­го­вори­лась, од­на­ко бы­ла очень серь­ез­на и ни­как не хо­тела при­нять мо­его снис­хо­дитель­но-шут­ли­вого то­на. А вот о чем го­вори­ли — не пом­ню. Не мо­гу объ­яс­нить и то­го, как мне пос­ле про­гул­ки по пар­ку уда­лось уго­ворить ее зай­ти ко мне до­мой. Ка­жет­ся, бы­ло все ес­тес­твен­но и прос­то. Я приг­ла­сил на ча­шеч­ку ко­фе — она не от­ка­залась. Дет­сад, од­ним сло­вом. Уже в то вре­мя за внеш­ней ро­бостью в ней чувс­тво­валась ка­кая-то от­ча­ян­ность. Мо­жет быть, она му­чилась сво­ей ка­жущей­ся не­пол­но­цен­ностью или прос­то не хо­тела — не дай бог! — выг­ля­деть эта­кой де­ревен­ской не­дот­ро­гой?

Вид­но, все-та­ки, вы­ража­ясь по-де­ревен­ски, я ей приг­ля­нул­ся, как мог бы приг­ля­нуть­ся сель­ской де­вуш­ке каж­дый вто­рой сов­ре­мен­ный го­род­ской че­ловек. Да что го­ворить, я сам се­бе тог­да пра­вил­ся, и на мо­ем глу­пова­то-са­мо­уве­рен­ном ли­це поч­ти всег­да си­яла эта­кая ос­ле­питель­ная улыб­ка на все трид­цать два зу­ба, без­мя­теж­ность и без­за­бот­ность са­ми по се­бе вып­лески­вались на­ружу. Взрос­лым лю­дям я ка­зал­ся прос­то ло­бот­ря­сом и пи­жоном.

Вош­ла Ла­риса в ком­на­ту без опас­ки, не об­ра­тив вни­мания на хо­лос­тяцкий бес­по­рядок. При­села на об­шарпан­ный ди­ван, да так и про­сиде­ла до то­го рас­свет­но­го ча­са, ког­да уже мож­но бы­ло раз­ли­чить на­ши ус­тавшие и из­му­чен­ные ли­ца. В тем­но­те меж­ду по­целу­ями я ка­ким-то об­ра­зом стя­нул с нее юб­ку. Она ос­та­лась в тон­чай­ших го­лубо­ватых кол­готках. С эс­те­тичес­кой точ­ки зре­ния вид у нее был впол­не при­лич­ный. Она это зна­ла и мог­ла ве­лико­душ­но поз­во­лить се­бя рас­смот­реть: мол, мы хоть и де­ревен­ские, а фи­гур­кой мо­жем еще ох как пос­по­рить с го­род­ски­ми де­вуш­ка­ми.

Мы рас­ста­лись, не до­гово­рив­шись о встре­че. По­жалуй, по­тому, что я окон­ча­тель­но уве­рил­ся в ее, так ска­зать, «дет­са­дов­ском» воз­расте. Она ста­ла за­ходить в ре­дак­цию, но вол­шебных ска­зок — сла­ва бо­гу! — боль­ше не пи­сала, прос­то вы­пол­ня­ла по­руче­ния от­де­ла ин­форма­ции. Иног­да пе­чата­лась. Лю­била по­сидеть в на­шем со Ста­рухи­ным ка­бине­те. При­дет, бы­вало, ти­хо поз­до­рова­ет­ся и при­сядет на свой стул воз­ле ок­на. Ес­ли у нас на­ходит­ся вре­мя, по­зубос­ка­лим с ней, что­бы лиш­ний раз уви­деть по­рази­тель­ный ру­мянец на ее ще­ках; ес­ли нет — ра­бота­ем, а она по­сидит-по­сидит и не­замет­но вый­дет. Вот и все. Я да­же умуд­рялся при ней по те­лефо­ну наз­на­чать сви­дания.

А че­рез не­кото­рое вре­мя ме­ня от­пра­вили собс­твен­ным кор­респон­дентом в со­сед­ний про­мыш­ленный го­родок, где со­ору­жал­ся круп­ный ме­тал­лурги­чес­кий ком­плекс. Я оку­нул­ся в но­вую жизнь, за­вел но­вых зна­комых. Мо­ей под­ру­гой ста­ла пол­нень­кая блон­динка-рен­тге­нолог с прон­зи­тель­ны­ми, слов­но сам рен­тген, гла­зами. Она толь­ко что ра­зош­лась с му­жем и пре­быва­ла еще в том сос­то­янии, ког­да не­ожи­дан­ная сво­бода пь­янит, мир ка­жет­ся ши­ре и мно­го­об­разнее, лю­ди ин­те­рес­нее, а пос­тупки лег­кие и сме­лые. Ког­да она при­ходи­ла, я про­сил ее рас­ска­зать о Край­нем Се­вере, зем­ле, ок­ру­жен­ной для ме­ня оре­олом за­гадоч­ности. И кто зна­ет, не по­тому ли я и сей­час жи­ву на Чу­кот­ке?

Ла­риса

Ког­да я пе­релис­ты­ваю эти ста­рые тет­ра­ди, сме­шан­ные чувс­тва вла­де­ют мной: я сме­юсь и гру­щу, уми­ля­юсь и сты­жусь. Ме­ня как бы сно­ва на­чина­ет вол­но­вать то мое сос­то­яние, я за­ново пе­режи­ваю со­бытия, встре­чи. Мне до­рог тот мир, та­кой яс­ный, на­ив­ный и та­кой слож­ный. Кос­тя, на­вер­ное, хо­хотал бы до упа­ду, чи­тая эти стро­ки. Вот по­чему мне не хо­чет­ся, что­бы он ви­дел мои днев­ни­ки. Как я пря­тала их от чу­жих глаз! В об­ще­житии — от дев­чо­нок, до­ма — от ма­мы. Кос­тя, зная о су­щес­тво­вании тет­ра­дей, ска­зал, что, ес­ли я не за­хочу, он ни­ког­да не при­кос­нется к ним. Нет, он ска­зал не так: «Еще не хва­тало, что­бы я рыл­ся в чу­жих бу­магах. У ме­ня сво­их пре­дос­та­точ­но». А все же грус­тно та­кое слы­шать. Раз­ве ему не­ин­те­рес­но, как я жи­ла? Мо­жет, он уве­рен, что я все эти го­ды толь­ко и де­лала, что ду­мала о нем. Я ведь то­же бы­ла лю­бима, и, мо­жет быть, это чувс­тво ко мне бы­ло та­ким же все­пог­ло­ща­ющим, как мое к Кос­те?

Впро­чем, за­чем об этом? Те­перь мы вмес­те, и те­перь нас нич­то, кро­ме смер­ти, не мо­жет раз­лу­чить. Прос­то лю­бовь на­до вос­пи­тывать, как на­до вос­пи­тывать чувс­тво дол­га, спо­соб­ность к тру­ду. И са­мое глав­ное — на­до все де­лать всег­да охот­но и сер­дечно. И ког­да це­лу­ешь­ся, хо­тя, мо­жет быть, у те­бя в эту ми­нуту сов­сем иное нас­тро­ение. Мне смеш­ны жен­щи­ны, ко­торые му­ча­ют­ся со сво­ими мужь­ями. Муж­чи­на, в сущ­ности, боль­шой кап­ризный ре­бенок. Нуж­но де­лать так, что­бы он ря­дом с то­бой мог по­чувс­тво­вать свою си­лу и… пре­вос­ходс­тво. Древ­ний ме­ханизм: сла­бость од­но­го вы­зыва­ет ощу­щение си­лы у дру­гого. Как это важ­но в наш век, век сплош­но­го жен­ско­го рав­нопра­вия, ког­да да­же по внеш­не­му ви­ду труд­но раз­ли­чить сра­зу, кто к ка­кому по­лу при­над­ле­жит.

Об этом я час­то ду­маю, вер­нее, не за­бываю ни­ког­да. Лю­бопыт­но, как я мог­ла еще в те го­ды раз­ра­ботать це­лую сис­те­му вза­имо­от­но­шений в семье? В ней со­рок шесть пун­ктов и шесть под­пун­ктов. На их ре­али­зацию, но мо­им под­сче­там, не­об­хо­димо пять лет. С Кос­тей мы жи­вем од­ни год, семь ме­сяцев и… че­тыр­надцать дней. У нас все хо­рошо, хо­тя я три ра­за пла­кала и лишь од­нажды по­дума­ла, что иде­ал не­дос­ти­жим, а счастье сом­ни­тель­но. Но это бы­ло лишь один раз. До пол­но­го осу­щест­вле­ния мо­ей пя­тилет­ней сис­те­мы ос­та­ет­ся три го­да. Это не­боль­шой срок. По­том мы бу­дем жить в пол­ней­шем сог­ла­сии. Я сов­сем не хо­чу пе­ревос­пи­тывать Кос­тю, хо­тя мо­дель в мо­ем соз­на­нии все-та­ки су­щес­тву­ет. Но пе­ревос­пи­тание чре­вато по­терей ин­ди­виду­аль­нос­ти. Прос­то, мо­жет быть, что-то на­до под­пра­вить для его же поль­зы. Эти поп­равки ка­са­ют­ся не­кото­рых сто­рон его об­ра­за жиз­ни. Ведь я обе­щала прод­лить ему жизнь. Мы мак­си­маль­но уве­личим срок пре­быва­ния на этой пла­нете, что­бы кое-что на ней по­видать. Но я дол­жна сде­лать глав­ное, сде­лать так, что­бы мое при­сутс­твие вы­зыва­ло у не­го пот­ребность смяг­чать речь и ма­неры, шу­тить, что­бы его при­род­ная ду­шев­ная щед­рость рас­простра­нялась на всех ок­ру­жа­ющих, что­бы его си­ла и му­жес­тво вы­зыва­ли ува­жение, а бла­городс­тво дей­ствий шло бы от бла­городс­тва мыс­лей. Вот и все!

Мне не­дос­та­ет об­ра­зова­ния и вос­пи­тания, и ус­ту­паю ему в умс­твен­ном раз­ви­тии. Я ни­чего не умею. Мне еще на­до изу­чить ка­кое-ни­будь де­ло, не­боль­шое, но не­об­хо­димое ему. Изу­чить в со­вер­шенс­тве. Об ин­сти­туте я не меч­таю. Да это и не­обя­затель­но. Я ни­ког­да не стре­милась во что бы то ни ста­ло пос­ту­пить в ин­сти­тут. У ме­ня не бы­ло твер­до­го убеж­де­ния — в ка­кой имен­но пос­ту­пать. И хо­рошо. Нет ни­чего глу­пее пос­ту­пать в пер­вый по­пав­ший­ся вуз. Но хва­тит, ина­че это по­кажет­ся обык­но­вен­ной за­вистью.

Мне хо­чет­ся, как го­ворят, смот­реть в рот сво­ему му­жу, так мно­го лет лю­бимо­му че­лове­ку, хо­чет­ся им вос­хи­щать­ся и хо­чет­ся чувс­тво­вать се­бя ря­дом с ним нем­ножко ду­роч­кой. Мне на­до­ело под­ни­мать сла­бых и до­казы­вать свое пре­вос­ходс­тво.

Вот по­читай, до­рогой, что пи­сала де­ревен­ская де­воч­ка, ког­да ей ис­полни­лось сем­надцать:

«Пос­ле той но­чи с НИМ, по­ка шла до­мой, нас­тро­ение бы­ло тре­вож­ное, а вок­руг ли­кова­ла вес­на. Не по­еха­ла на за­нятие. Си­мулян­тка тор­жес­тву­ет, все ока­зыва­ет­ся ни­почем.

…Ис­пы­тываю от­чужден­ность. Что-то ме­ша­ет мне слить­ся с тол­пой. Взгля­ды и вни­мание ко мне раз­дра­жа­ют. Вол­ну­юсь и с не­тер­пе­ни­ем жду вру­чения проф­со­юз­но­го би­лета. Ока­зыва­ет­ся прис­ла­ли толь­ко во­сем­надцать штук, так как фо­тог­ра­фии сда­ли с опоз­да­ни­ем. Не знаю, да­дут ли се­год­ня.

Пусть с мо­мен­та встре­чи прош­ло нес­коль­ко дней мне ка­жет­ся что на­ша лю­бовь чи­ще гор­но­го хрус­та­ля. Я ве­рю в лю­бовь с пер­во­го взгля­да! Как все-та­ки ин­те­рес­но жить!»

…По­жалуй, я сде­лала вер­но, что сох­ра­нила днев­ник, не под­да­лась мно­го раз воз­ни­кав­ше­му же­ланию унич­то­жить его. Это мой тыл, это, как ска­зал бы Кос­тя, му­зыка об­ратно­го вре­мени, ко­торой ли­шены — и от­то­го бед­ны ду­хов­но — мно­гие, очень мно­гие лю­ди. Днев­ни­ки на­до хра­нить! Мне приш­ла стран­ная мысль: ес­ли бы у всех бы­ли днев­ни­ки дет­ских и юно­шес­ких лет, то, на­вер­ное, лю­ди бы­ли бы луч­ше. Ведь они за­быва­ют про се­бя, про то, что ког­да-то бы­ли на­ив­ны и чис­ты. Они за­быва­ют сво­их ро­дите­лей, свой род­ной дом, его ды­хание, за­пах.

Се­год­ня приш­лось убить мо­лодо­го бе­лого мед­ве­дя. Кон­стан­тин по­ранил ру­ку, ка­жет­ся, силь­но. Но с ним ни­ког­да ни­чего не мо­жет слу­чить­ся пло­хого. Ес­ли он да­же взду­ма­ет уми­рать, я сво­им кри­ком, си­лой во­ли вер­ну его, ухо­дяще­го. Толь­ко бы не про­пус­тить этот мо­мент! А вдруг ему ста­нет сов­сем пло­хо? А вдруг за­раже­ние? Не ду­май, не ду­май про это! Не поз­во­ляй се­бе рас­пускать­ся.


— Кос­тик, ты не пе­режи­вай из-за мед­ве­дя! — кри­чит от­ку­да-то из глу­бины до­ма Ла­риса.

Да, до­мила у нас — не сра­зу и оп­ре­делишь, где на­ходит­ся Ла­риса. Мо­жет быть, в мо­ем ка­бине­те или в За­ле Го­лубых Све­чей, а мо­жет быть, в биб­ли­оте­ке или в бу­ду­аре.

В дверь про­совы­ва­ет­ся кур­ча­вая го­лова:

— Ко­тенок, где се­год­ня бу­дем обе­дать?

Обе­да­ем мы на кух­не и лишь в осо­бых слу­ча­ях за­каты­ва­ем тор­жес­тво в За­ле Го­лубых Све­чей. Уга­дывая ее же­лание, я от­ве­чаю:

— Мо­жет быть, в За­ле Го­лубых Све­чей?

Ее гла­за вспы­хива­ют ра­достью:

— Ты прос­то ум­ни­ца! Се­год­ня та­кой день! Мы дол­жны от­ме­тить… м-м… твое му­жес­тво и мою уда­чу.

Мо­лодец, вык­ру­тилась из ще­кот­ли­вого по­ложе­ния. Ка­кая же ра­дость, ес­ли та­кая не­уда­ча, ес­ли еще кос­ти сто­нут, а ру­ка пух­нет, слов­но на дрож­жах? Она тор­жес­твен­но зак­ры­ва­ет дверь, не­кото­рое вре­мя ша­га­ет по ко­ридо­ру и, на­вер­ное, по­качи­ва­ет бед­ра­ми, за­тяну­тыми в ви­дав­шие ви­ды джин­сы. Это у нее ос­та­лось от сель­ско­го круж­ка ху­дожес­твен­ной са­моде­ятель­нос­ти, где она, ка­жет­ся, бы­ла звез­дой пер­вой ве­личи­ны.

Че­рез ми­нуту ее кур­ча­вая го­лов­ка сно­ва про­совы­ва­ет­ся в дверь:

— Ты мне поз­во­лишь взять твой на­ган?

— Не на­ган, а пис­то­лет ТТ.

— Пис­то­лет ТТ, — поп­равля­ет­ся она. — Я за уг­лем, ма­ло ли что…

Я раз­мышляю и го­тов сог­ла­сить­ся, — в прин­ци­пе она пра­ва, — но де­лаю не­доволь­ное ли­цо, что­бы у нее бы­ло чувс­тво поч­те­ния к ору­жию и к са­мому фак­ту — я до­верил ей свой лич­ный пис­то­лет.

— Те­бе, как еге­рю, по шта­ту по­ложен ка­рабин. Вот и бе­ри его.

— Да-а, он тя­желый, и во­об­ще… — уже от­кро­вен­но клян­чит Ла­рис­ка.

Че­ловек я сла­боха­рак­терный и по­тому сог­ла­ша­юсь.

— Лад­но. Да по­ос­то­рож­нее там.

Склад уг­ля, ос­тавший­ся еще от гид­рогра­фов, на­ходит­ся за ручь­ем. Уголь во­зим те­леж­кой, по­пут­но на­бира­ем во­ды.

Я ус­та­ло зак­ры­ваю гла­за и впер­вые за этот год ду­маю о си­гаре­те. Бро­сить ку­рить ка­ким-то не­понят­ным об­ра­зом зас­та­вила ме­ня Ла­рис­ка. Я да­же сам не за­метил, как это слу­чилось. Взял… да и бро­сил. «Я ведь, Ко­тенок, во всем бе­ру с те­бя при­мер, — ска­зала она тог­да очень серь­ез­но. — Что ты бу­дешь де­лать, то и я. Да­вай вмес­те ку­рить. Пусть ток­си­ны од­новре­мен­но раз­ру­ша­ют на­ши ор­га­низ­мы». Ко­неч­но, не в этих сло­вах де­ло. А в чем?

Ру­ка но­ет, пуль­си­ру­ет, слов­но ту­да пе­ремес­ти­лось сер­дце, и как-буд­то раз­бу­ха­ет. «Де­ла мо­гут быть, — оза­бочен­но ду­маю я. — За­раже­ние — и сыг­ра­ешь, как при­нято сей­час го­ворить, в те­леви­зор с од­ной прог­раммой: «Спо­кой­ной но­чи, ма­лыши!»

Ок­но в на­шей спаль­не за­тяну­то проз­рачной плен­кой. Что­бы зи­мой не вы­дува­ло теп­ло. По офи­ци­аль­ным дан­ным, в бух­те Сом­ни­тель­ной третья часть го­да при­ходит­ся на жес­то­чай­шие пур­ги. Так что с печ­ка­ми мы еще по­муча­ем­ся. Ну да са­ми доб­ро­воль­но пош­ли на это, ник­то нас не при­нуж­дал се­лить­ся в особ­ня­ке. Нам впол­не хва­тило бы од­но­ком­натно­го до­мика, ка­ких в по­сел­ке це­лая дю­жина — вы­бирай на лю­бой вкус! Но мы об­жи­ли эту гро­мади­ну в семь ком­нат. Блажь? Пи­жонс­тво? Ко­неч­но! Но в этом до­ме раз­местит­ся кон­то­ра за­повед­ни­ка, ла­бора­тории и про­чие служ­бы. На­до об­жи­вать. И все же… Что­бы под­держи­вать нор­маль­ную тем­пе­рату­ру зи­мой во всем до­ме, при­дет­ся дваж­ды в сут­ки то­пить че­тыре круг­лые пе­чи и пли­ту на кух­не. Вы­дер­жим ли мы та­кой темп и объ­ем ра­боты, по­кажет ско­рая зи­ма. В край­нем слу­чае с отоп­ле­ни­ем кух­ни, ка­бине­та, спаль­ни и бу­ду­ара, как вы­рази­лась Ла­рис­ка, «обя­затель­но сов­ла­да­ем».

Поч­ти ме­сяц мы уг­ро­хали на ре­монт особ­ня­ка. Да­же под­но­вили ста­рый ло­зунг: «Гид­рограф! Соб­лю­дай пра­вила тех­ни­ки бе­зопас­ности в тун­дре». Мы не гид­рогра­фы, но те­перь эти сло­ва всег­да бу­дут на­поми­нать мне о се­год­няшнем дне. Са­мой слож­ной ока­залась проб­ле­ма ме­бели. От­то­го и по­яви­лась мас­тер­ская с вер­ста­ком, где я вос­ста­новил соб­ранную со все­го по­сел­ка раз­но­об­разную рух­лядь. Спаль­ню оби­ли ста­рыми до­рож­ка­ми, на топ­чан пос­те­лили ов­чи­ну, вык­ро­ен­ную Ла­рис­кой из по­лушуб­ков. В из­го­ловье, но все же не над са­мой кро­ватью — тех­ни­ка бе­зопас­ности! — под­ве­сили ке­роси­новую лам­пу. Есть, прав­да, и элек­три­чес­тво, но не бу­дешь же каж­дый раз за­водить дви­жок, а по­том в од­ном белье бе­жать, что­бы его заг­лу­шить. Ве­шал­ку за­мени­ли рос­кошные оленьи ро­га. Оле­ни здесь очень боль­шие, мно­го ди­ких, по­это­му они жи­вут по­дол­гу, от­ра­щивая свою кос­тя­ную кра­соту. Я, ко­неч­но, был не в вос­торге от этих ро­гов, да еще в спаль­не, но Ла­рисе они пон­ра­вились. Мо­жет быть, ро­га ей во­об­ще ни о чем неп­ри­ят­ном еще не на­поми­на­ют?

Ка­бинет мой по­ка выг­ля­дит бед­но­вато: смон­ти­рован­ный из двух тум­бо­чек пись­мен­ный стол, ста­рый-прес­та­рый ди­ван. На нем удоб­но си­деть, гре­ясь у ка­мина, по­кури­вая труб­ку из виш­не­вого де­рева, по­пивая… ну хо­тя бы «Сол­нце­дар». Увы! Ка­мина нет, ку­рить бро­сил, а спир­тно­го в об­рез. На сте­нах две кар­ты — Ма­гадан­ской об­ласти и Со­вет­ско­го Со­юза. Да, еще ра­ди­ола «Кан­та­та», най­ден­ная в быв­шей кон­то­ре гид­рогра­фичес­кой ба­зы. Ра­ди­ола для ан­ту­ража — внут­реннос­тей в ней нет ни­каких, и она слу­жит шка­тул­кой для до­кумен­тов и слу­жеб­ных бу­маг, ко­торые, прав­да, по­ка уме­ща­ют­ся в мо­ем бу­маж­ни­ке. Му­зыку мы иног­да слу­ша­ем в биб­ли­оте­ке. Это ма­лень­кая ком­натка — два на три — без окон, со стел­ла­жами, за­биты­ми ста­рыми под­шивка­ми «Огонь­ка» и «Кро­коди­ла». Кни­жек еще очень ма­ло, глав­ная — «Бе­лый мед­ведь и его ох­ра­на в Со­вет­ской Ар­кти­ке». Здесь ус­та­нов­лен наш собс­твен­ный про­иг­ры­ватель — сте­рео «Ак­корд». Под­бор плас­ти­нок неп­ло­хой — лю­бимая клас­си­ка, хо­роший джаз.

Ря­дом с биб­ли­оте­кой — бу­ду­ар Ла­рисы. Это ком­на­та по­боль­ше. За са­модель­ной шир­мой ус­та­нов­лен боль­шой чу­гун­ный чан. Его с ве­ликим тру­дом при­тащи­ли мы из быв­шей кух­ни. Сей­час он с ус­пе­хом за­меня­ет ван­ну. В дру­гой по­лови­не ком­на­ты сто­лик с трель­яжем. Это дав­нишний по­дарок Ла­рисе от ее ма­мы. Она всю­ду во­зит его с со­бой. Го­ворит, при­носит счастье.

О кух­не и мас­тер­ской рас­ска­зывать не­чего — там все обыч­но.

Зал Го­лубых Све­чей — на­ша гор­дость и ра­дость! Но я по­верил в это толь­ко тог­да, ког­да Ла­риса тща­тель­но вы­шор­ка­ла и под­ла­тала ли­ноле­ум (трид­цать ша­гов на пять), по­веси­ла на че­тыре боль­ших ок­на што­ры из обык­но­вен­ной меш­ко­вины, раз­мести­ла кар­ти­ны. Я смас­те­рил из двух двер­ных по­лотен ог­ромный стол. Ла­риса вы­нула из че­мода­на две тол­стые го­лубые све­чи, заж­гла их, и мы враз про­из­несли: «Зал Го­лубых Све­чей!»

Су­ровым ас­ке­тиз­мом сред­не­вековья ве­ет от гру­бых меш­ко­вин­ных штор. Это ощу­щение под­черки­ва­ют стро­гие ли­нии не­замыс­ло­вато­го ор­на­мен­та на гру­бой тка­ни. Этот ор­на­мент ви­ден лишь днем, ког­да свет про­ника­ет сквозь што­ры. В дру­гое вре­мя узо­ры сли­ва­ют­ся с тканью. Тог­да гру­бова­тость ее еще боль­ше уси­лива­ет­ся, и да­же с вы­дум­кой сде­лан­ные кис­ти вни­зу не ожив­ля­ют кар­ти­ну.

Со стен за­ла ли­ца, ли­ца, ли­ца… Улы­ба­ющи­еся, глу­боко­мыс­ленные, рав­но­душ­ные, грус­тные, лю­бопыт­ные, гнев­ные, уми­рот­во­рен­ные. Ла­риса эти реп­ро­дук­ции вы­реза­ла из ста­рых «Огонь­ков», ак­ку­рат­но под­кле­ила кар­тонки, сде­лала рам­ки. На од­ной сте­не — сов­ре­мен­ная жи­вопись: «Мо­лодые уче­ные но­воси­бир­ско­го Ака­дем­го­род­ка», «В трак­торной бри­гаде», «Юность», пор­тре­ты Ге­роя Со­ци­алис­ти­чес­ко­го Тру­да Яз­му­рада Ораз­са­хато­ва, ба­лери­ны На­деж­ды Пав­ло­вой, ар­хи­тек­то­ра Кик­надзе, «Ужин ры­баков», «Порт На­ход­ка»… На дру­гой — реп­ро­дук­ции с по­лотен Па­оло Ве­роне­зе, Ди­его Ве­лас­ке­са, Фран­сиско Гойи…

Сре­ди пор­тре­тов знат­ных лю­дей на­шей стра­ны Ла­риса по­мес­ти­ла мою фо­тог­ра­фию. Я в фор­менном ки­теле, с дву­мя звез­дочка­ми в пет­ли­цах. В ру­ках — «Ли­тера­тур­ная га­зета». Вид ум­ный-ум­ный. «За что ты так ме­ня», — спро­сил я Ла­рису, по­думав, что, сла­ва бо­гу, гос­тей в этом до­ме не бу­дет всю зи­му. Она прос­то­душ­но объ­яс­ни­ла: пор­тре­тов боль­ше не ока­залось, а на­до бы­ло зак­рыть на сте­не об­лу­пив­шу­юся шту­катур­ку. При этом она очень серь­ез­но смот­ре­ла на ме­ня. Я по­нял, что Ла­риса не шу­тит. И хо­тя дав­но знал, что она аб­со­лют­но ли­шена чувс­тва юмо­ра, на этот раз все же с на­деж­дой заг­ля­нул в ее гла­за. Ведь то, что она ска­зала, — это и есть об­ра­зец прек­расно­го сво­ей гру­бова­тостью и бес­це­ремон­ностью юмо­ра. Юмо­ра Ча­пека, Дже­рома К. Дже­рома, Зо­щен­ко, О’Ген­ри. Увы! Ей дей­стви­тель­но на­до бы­ло зак­ле­ить эту зап­ла­ту на сте­не. Впро­чем, а по­чему бы не мо­ей фи­зи­оно­ми­ей? Ни­чего здесь нет обид­но­го, ес­ли к это­му от­но­сить­ся с юмо­ром.

При заж­женных го­лубых све­чах хо­рошо ду­ма­ет­ся о чем-то без­воз­врат­но ушед­шем и ка­жет­ся, что ты на­конец бли­зок к пос­ти­жению ис­ти­ны.

Но­воселье мы от­праздно­вали в за­ле. Жаль, не бы­ло треть­его че­лове­ка, ко­торый раз­но­сил бы ку­шанья и на­ливал бы шам­пан­ское. Мы си­дели за на­шим ги­гант­ским сто­лом, и нас раз­де­ляло бо­лее чем че­тырех­метро­вое прос­транс­тво, зас­те­лен­ное узор­ча­той меш­ко­виной. Нам бы­ло хо­рошо, что го­ворить! Впер­вые за мно­го лет в заб­ро­шен­ном по­селоч­ке на бе­регу бух­ты Сом­ни­тель­ной в са­мом боль­шом до­ме на ко­сого­ре го­рел свет, слы­шалась му­зыка, а в чер­ниль­ную высь взви­вались фон­та­ны раз­ноцвет­ных ог­ней.

В тот ве­чер ка­залось, буд­то по­лураз­ру­шен­ные до­миш­ки вок­руг, ко­торые ког­да-то ве­село ми­гали сво­ими окон­ца­ми и за­дирис­то по­пыхи­вали печ­ным дым­ком, при­ковы­ляли из раз­ных мест пус­тынно­го по­бережья Ле­дови­того оке­ана на наш праз­дник и грус­тно взи­рали на ожив­ший дом.

Мно­го лет на­зад здесь на­ходил­ся по­селок мор­зве­робо­ев. По­том жи­телей пе­ресе­лили в дру­гое, бо­лее удоб­ное мес­то, а сю­да при­был круп­ный гид­рогра­фичес­кий от­ряд. Каж­дую зи­му он вел про­меры дна вдоль по­бережья, уточ­нял кон­ту­ры бухт, ла­гун, за­ливов. Но за­кон­чи­лась эта ра­бота, и лю­ди по­кину­ли по­селок. На бе­регу бух­ты ос­та­лись доб­ротные до­мики, га­ражи, скла­ды с из­лишком ва­ленок, кро­ватей, пос­тель­ных при­над­лежнос­тей, ста­рых по­лушуб­ков.

Бро­шен­ный по­селок пог­ру­зил­ся на дол­гие го­ды в не­бытие. Лишь зи­мой по­яв­лялся охот­ник, да ле­том иног­да на­ез­жа­ли од­на-две на­уч­ные эк­спе­диции. С осе­ни здесь ре­шено соз­дать центр и ба­зу за­повед­ни­ка по ох­ра­не бе­лых мед­ве­дей.

Так выш­ло, что пер­вы­ми в бух­ту Сом­ни­тель­ную при­еха­ли мы. Нам пред­сто­яло сде­лать под­робную опись все­го при­год­но­го жилья, ле­сома­тери­алов, ос­тавше­гося го­рюче­го и уг­ля. Во­об­ще, на­до бы­ло все ос­мотреть хо­зяй­ским гла­зом, при­кинуть, что к че­му. К ле­ту ожи­дал­ся при­езд ра­бот­ни­ков с семь­ями. От нас в ка­кой-то сте­пени за­висел их бу­дущий быт. По­это­му мы ре­шили с осе­ни за­коло­тить как мож­но боль­ше до­миков, что­бы спас­ти их от сне­га, при­вес­ти в по­рядок.

…При­дер­жи­вая боль­ную ру­ку, я под­ни­ма­юсь — кровь час­то уда­ря­ет в вис­ки, в гла­зах вспы­хива­ют оран­же­вые мер­ца­ющие ко­леса. Наб­ра­сываю на пле­чи Ла­рис­кин ха­лат, вы­хожу в ко­ридор и ос­та­нав­ли­ва­юсь в раз­думье — ку­да ид­ти? Вдоль ко­ридо­ра по­низу — чу­гун­ные двер­ки пе­чек. Очень удоб­но то­пить, да и гря­зи мень­ше в ком­на­тах. Нап­равля­юсь даль­ше с мыслью зай­ти в биб­ли­оте­ку. Не­ожи­дан­но вздра­гиваю от да­леко­го хлоп­ка и хва­та­юсь здо­ровой ру­кой за сте­ну. Выс­трел сде­лан из мо­его ТТ. С ос­та­новив­шимся сер­дцем вы­летаю на крыль­цо и сра­зу ви­жу Ла­рис­ку, она по­махи­ва­ет мне с то­го бе­рега: мол, все в по­ряд­ке. А я на­чинаю злить­ся. Из-за выс­тре­ла, из-за ру­ки, из-за уби­того мед­ве­дя… Ни­чего се­бе, не­дель­ка на­чалась! Сей­час вов­сю на­до вка­лывать и вка­лывать: за­бивать ок­на, под­го­нять две­ри, за­делы­вать ще­ли. Вот-вот, не зав­тра-пос­ле­зав­тра, гря­нет дол­гая пос­ты­лая зи­ма с бес­ко­неч­ны­ми пур­га­ми, уто­митель­ной по­ляр­ной тем­но­той.

Ла­рис­ка пе­рехо­дит ру­чей, дер­жа нес­коль­ко на от­ле­те ка­кую-то про­дол­го­ватую тряп­ку.

— Прос­ту­дишь­ся, Ко­тенок! Иди в кро­вать. — Ее ли­цо слег­ка под­ка­лилось на сты­лом воз­ду­хе, и сей­час на ску­лах го­рит ру­мянец. — Вот. — Она су­ет мне под нос длин­ное те­ло зверь­ка, — До­воль­но ред­кий эк­зем­пляр тун­дро­вого лем­минга.

— Не лем­минга, а ев­ражки. За­чем она те­бе? И кто раз­ре­шил па­лить?

— Не вор­чи, ми­лый. — Она стро­ит гри­мас­ку, ими­тируя кап­ризный плач. — Ко­тено­чек, иди, по­жалуй­ста, в спаль­ню. Хо­лод­но…

Я по­кор­но иду и ду­маю об уби­той ев­ражке. Черт-те что! Сна­чала мед­ведь, те­перь вот эта… Пос­ледняя жер­тва во­об­ще бес­смыс­ленна.

Мне хо­рошо ле­жать под ов­чи­ной, теп­ло, дре­мот­но. Ды­мяще­еся ро­зово-пе­гое не­бо… Щел­ка­ющие мо­лодые силь­ные клы­ки, заг­ну­тые чуть-чуть внутрь… Неп­ри­ят­ный ут­робный за­пах. Я на­чинаю за­дыхать­ся, ме­ня му­тит. При­от­кры­ваю ве­ки и ви­жу, слов­но в ту­мане, ли­цо Ла­рис­ки. От­ку­да же та­кой стран­ный зве­риный за­пах? Я окон­ча­тель­но при­хожу в се­бя и рез­ко са­жусь.

— Да­вай, Ко­тено­чек, ско­рее. Я толь­ко ми­нуту на­зад сня­ла шкур­ку. Еще теп­лая. Толь­ко мол­чи. Так де­лал мой де­дуся. Вот уви­дишь, за­живет, как на со­ба… Ой, из­ви­ни, ко­неч­но… Это так, в по­ряд­ке юмо­ра. Я же знаю, что ты лю­бишь юмор, прав­да?

Про­дол­жая та­рато­рить, она сни­ма­ет бинт, ма­жет ра­ну зе­лено­ватой ка­шицей, прик­ла­дыва­ет бинт, а по­верх…

— Ты с ума сош­ла! — кри­чу я. — За­чем мне эта шку­ра? Вдруг она за­раз­ная? Да по­дож­ди, го­ворю…

— За­раза в киш­ках или в кро­ви, до­рогой. Смот­ри, ка­кая чис­тая шкур­ка. По­тер­пи, это сов­сем не­боль­но. Вот так, вот так. Сра­зу по­чувс­тву­ешь об­легче­ние. — Она обер­ты­ва­ет ру­ку теп­ло­ватой шкур­кой, за­бин­то­выва­ет. — Так де­лал мои де­дуся. Он ре­зал коз­ла…

— По­годи со сво­им коз­лом. Что это за ка­ша?

— Тра­ва ду­шица. Ты еще пил нас­той, пом­нишь, с пох­мелья? Она и от за­раже­ния кро­ви. По­нима­ешь, она как бы ус­ко­ря­ет об­новле­ние кро­ви. Прав­да, не ме­шало бы часть кро­ви от­са­сывать, но при этом на­до уси­лен­но кор­мить боль­но­го.

— Нас­чет кор­межки — не воз­ра­жаю, а от­са­сывать пов­ре­меним. Во­об­ще у ме­ня соз­дас­тся впе­чат­ле­ний, что твоя ду­шица — па­нацея от всех бо­лез­ней.

— Что та­кое па­нацея? Я, зна­ла, но за­была, вер­тится в го­лове, а вот ска­зать не мо­гу.

— Мни­мое средс­тво от всех не­дугов, глу­пая.

— А-а, так это я знаю, прос­то за­была, А тог­да я те­бе да­вала от сер­дечно-со­судис­тых за­боле­ваний, по­тому что ду­шица по­мога­ет и сер­дцу, она рас­ши­ря­ет со­суды. Вот, нап­ри­мер, по­чеч­ный чай вы­мыва­ет пе­сочек и в то же вре­мя вы­водит ток­си­ны, нап­ри­мер ал­ко­голь­ные. Мож­же­вель­ник про­мыва­ет пе­чень, адо­нис — мо­чегон­ный. Мо­локо с бес­смертни­ком — жел­че­гон­ное. Ты ду­ма­ешь, я, что ли, зря во­жу с со­бой тра­вы? Де­дуся мой…

— Стоп! Хва­тит про де­дусю и мо­чегон­ное. Уг­ро­бишь ты ме­ня сво­ими эк­спе­римен­та­ми. Эк­спе­римент это…

— Знаю, знаю, не счи­тай ме­ня ду­роч­кой…

Я мор­щусь и с удив­ле­ни­ем рас­смат­ри­ваю свою ру­ку — из-под бин­та тор­чат клочья ры­жей шер­сти и лап­ки с не­боль­ши­ми ос­тры­ми ко­гот­ка­ми.

Ла­рис­ка прик­ла­дыва­ет­ся к мо­ему лбу:

— Нем­ножко жар, но так и дол­жно быть. Я за­варю сей­час ко­рень ва­лери­аны… Хо­рошо, хо­рошо, мол­чу, ле­жи спо­кой­но, я рас­ска­жу те­бе про ев­ражку-бед­няжку. На­до же, ни­ког­да ни­кого в жиз­ни не уби­вала, да­же мух жа­лела. — Пос­ле па­узы она вдруг неб­режно ма­шет ру­кой и про­из­но­сит то­ном па­лача-про­фес­си­она­ла: — Ра­ди те­бя я го­това ко­го угод­но убить!

Я вздра­гиваю и де­лаю ужас­ные гла­за, слов­но сей­час про­изой­дет ка­кое-то страш­ное убий­ство.

— Так ты ког­да-ни­будь ме­ня са­мого ух­ло­па­ешь.

— Так не бы­ва­ет. — Она бе­рет мою ла­донь, рас­прям­ля­ет ее и дол­го изу­ча­ет:

— На­до же, как у нас схо­дят­ся ли­нии! Как хо­рошо, что ты мне встре­тил­ся в пу­ти.

— Да­вай ва­ляй про ли­нии, — ве­лико­душ­но раз­ре­шаю я, по­тому что знаю и этот пун­ктик.

— Ты вот сме­ешь­ся, Ко­тенок, а сам глу­пый, — Она чер­тит паль­цем вдоль ли­нии. — Кста­ти, я те­бе ни ра­зу не га­дала по ле­вой ру­ке. Вот, смот­ри, ли­ния тем­пе­рамен­та. Она у ме­ня та­кая же. Они, ви­дишь, схо­дят­ся.

— Кто схо­дит­ся?

— Ли­нии, то есть тем­пе­рамен­ты. А здесь по­ле люб­ви, вот очаг люб­ви. Он мо­жет го­реть, мо­жет быть по­тушен — за­висит от мо­мен­тов. На­до смот­реть, как ли­нии скре­щива­ют­ся. Моя ли­ния тем­пе­рамен­та пря­мая — точ­но стре­ла, а у те­бя с от­кло­нени­ями. Это зна­чит, что ты жил не со мной, а ког­да мы по­жени­лись, две ли­нии сли­лись в од­ну.

— Ин­те­рес­но бы­ло бы пос­мотреть, как про­изош­ло это сли­яние. На­вер­ное, в это вре­мя силь­но че­салась ла­донь?

— Не смей­ся. Это сли­яние про­изош­ло как раз по­сере­дине тво­ей жиз­ни. Вот у те­бя пер­вая же­на. А вот лю­бов­ни­цы… Ох, Ко­тенок, и мно­го их у те­бя бы­ло?

— Неп­равда! Сов­сем ма­ло. По­тому что сна­чала не­ког­да бы­ло, а по­том ря­дом ма­ло жен­щин бы­ло.

— Ве­рю, ве­рю… Смот­ри, я по­яви­лась как раз по­сере­дине тво­ей жиз­ни. И — от­ре­зала все! У ме­ня, ви­дишь, есть то­же па­рал­лель­ная ко­ротень­кая ли­не­еч­ка. Это один па­рень. Он шел ря­дом, но так и не слил­ся с мо­ей жизнью — ли­ния об­ры­ва­ет­ся. — Она нак­ло­ня­ет кур­ча­вую го­лову к са­мой ла­дони, — От­сю­да идут бе­лые жен­щи­ны, а вот я. Я на чер­ном по­ле. Тут у те­бя бы­ли кош­ма­ры. — Она на мгно­вение за­думы­ва­ет­ся и де­ликат­но на­поми­на­ет, что эти кош­ма­ры бы­ли с той жен­щи­ной, мо­ей быв­шей же­ной, — А с мо­им по­яв­ле­ни­ем жизнь твоя оза­рилась. — Ла­рис­ка лас­ко­во улы­ба­ет­ся мне. — Я, меж­ду про­чим, зна­ла по сво­ей ру­ке, что най­ду те­бя. Не сра­зу най­ду, но най­ду. А ког­да я уви­дела те­бя впер­вые, то, ве­ришь, зем­ля под но­гами за­кача­лась.

— Это ког­да — там или уже здесь?

— По­нима­ешь, там бы­ло как бы пред­чувс­твие. Я не мог­ла осоз­нать это свое оза­рение. А вот ког­да при­еха­ла и уви­дела твою се­дину в го­лове, — все сра­зу и ре­шила. Я ведь те­бя два дня ка­ра­ули­ла на ули­це.

Кон­стан­тин

…Од­нажды я си­дел ве­чер­ком со сво­ей блон­динкой-рен­тге­ноло­гом и слу­шал ее рас­ска­зы о Се­вере. Вдруг зво­нок. Иду, от­кры­ваю — ба! Дет­ский сад! Бе­лый сви­тер, тем­но-крас­ный плащ, су­моч­ка ка­кая-то сбо­ку, гу­бы слег­ка под­ма­заны, го­лова в зна­комых ба­рань­их за­вит­ках. Сло­вом, Ба­ранья Баш­ка. Сра­зу, ко­неч­но же, в крас­ку, в этот свой зна­мени­тый ру­мянец. Сто­ит, мол­чит, те­ребит ре­мешок су­моч­ки.

— Ты че­го? — а сам за­горо­дил вход в ко­ридор. Вой­ти не приг­ла­шаю.

Под­ня­ла гла­за. Бог ты мой! Та­кая в них ра­дость, та­кой свет! Теп­ло­та ее нес­ме­лой улыб­ки не­воль­но пе­реда­лась и мне.

— Ты че­го, Ба­ранья Баш­ка?

— Я пе­ре­еха­ла сю­да жить. Бу­ду здесь ра­ботать.

— Где жить, где ра­ботать? Ты с ума сош­ла! За­чем те­бе это?

— На­до. Жить бу­ду в об­ще­житии, ра­ботать бе­рут на ав­то­базу инс­трук­то­ром физ­куль­ту­ры.

— Ну, ты да­ешь! Ну, ты… Вот что, да­вай за­ходи ко мне… Ска­жем, зав­тра или пос­ле­зав­тра. В лю­бой день и в лю­бое, как го­ворит­ся, вре­мя. А сей­час, из­ви­ни, по­жалуй­ста, — я пе­решел на ше­пот. — У ме­ня, по­нима­ешь… че­ловек один…

Она сно­ва вски­нула рес­ни­цы, ис­пу­ган­но и то­роп­ли­во за­кива­ла:

— Да, да, из­ви­ните. Я по­нимаю. Ко­неч­но, я пой­ду, мне то­ропить­ся…

Прис­ло­нив­шись лбом к сте­не, я еще дол­го слы­шал ее быс­трые цо­ка­ющие ша­ги. Ах, как не­хоро­шо выш­ло, как не­хоро­шо! Про­водить бы на­до, тем­но уже…

Жаль, не сде­лал я это­го тог­да. Тем бо­лее, как по­том ока­залось, ночь эту она про­вела на ав­тостан­ции. По­надо­бились мно­гие го­ды, что­бы ус­во­ить пра­вило — де­лать всег­да так, как хо­чет­ся сра­зу, сию ми­нуту. Са­мое пер­вое впе­чат­ле­ние всег­да не толь­ко са­мое силь­ное, но и са­мое вер­ное. Это у ме­ня. У дру­гих, воз­можно, ина­че.

Она дол­го не по­яв­ля­лась. Я уже за­был о ней, по­ка од­нажды мы не встре­тились на ав­то­базе. Пов­то­рил приг­ла­шение. Приш­ла. Ста­ла при­ходить ча­ще. Пос­ле ве­чер­них тре­ниро­вок от нее ис­хо­дил за­пах раз­го­рячен­но­го креп­ко­го мо­лодо­го те­ла, — кто-то ска­зал: за­пах мо­лодо­го здо­рово­го жи­вот­но­го. Она при­нима­ла ван­ну, и мы са­дились пить чай. Приз­нать­ся, я об­ра­щал на нее вни­мания ров­но столь­ко, сколь­ко об­ра­ща­ет вни­мания стар­ший брат на под­росшую млад­шую сес­трен­ку. При ней я ра­ботал, зво­нил, чи­тал, пи­сал пись­ма. Лишь од­нажды что-то на ме­ня наш­ло, я при­тянул ее к се­бе и по­цело­вал в кур­ча­вую го­лову. Од­на­ко у ме­ня хва­тило бла­гора­зумия, и я не ре­шил­ся из­ме­нить на­ши лас­ко­во-дру­жес­кие от­но­шения. А она бы­ла еще слиш­ком не­опыт­ной, что­бы вос­при­нять мой по­рыв так, как вос­при­нима­ют его все зре­лые жен­щи­ны зем­но­го ша­ра.

М-да… По­том все зак­ру­жилось, за­вер­те­лось. Мы по­чему-то дол­го не встре­чались. А в се­реди­не де­каб­ря я по­лучил вы­зов и день­ги. Впе­реди у ме­ня бы­ла не­из­вес­тная Чу­кот­ка.

Мы так и не поп­ро­щались. Я чер­кнул ей па­ру слов на поч­тамт. И все.

Ла­риса

Из днев­ни­ка:

«Ког­да ты сно­ва уви­дел ме­ня в ре­дак­ции, ты при­ос­та­новил­ся и бро­сил; «При­вет, ан­ге­лочек!» По­чему ты ме­ня наз­вал ан­ге­лом? У ме­ня чер­ные мыс­ли в го­лове, но сей­час уже не по­тому, что я бо­лею по­доз­ре­ни­ем, а по­тому, что я бо­юсь за твою судь­бу, хо­тя ты бу­дешь и не со мной. Да, вче­ра с Том­кой го­вори­ли о Та­не Го­рен­ко. Ее уже не под­ни­мешь, она на дне жиз­ни, мож­но ска­зать, выб­ро­шена за борт. Упа­ла в грязь ли­цом и не смо­жет под­нять­ся. Воз­можно, и под­ни­мет­ся, но смыть грязь по­зора не смо­жет ни­ког­да! Я осуж­даю ее, хо­тя ви­нова­та не она, а тот, кто вос­пи­тал ее. Она те­перь, как бе­зум­ная, ме­чет­ся, рас­ка­ива­ет­ся. Вид­но, так и бу­дет вла­чить жал­кое су­щес­тво­вание.

Пи­шу эти стро­ки на рас­све­те. За ок­ном теп­лый дождь. Он при­носит мне ра­дость. Ес­ли ут­ром пос­ле той но­чи с ним мной вла­дели чер­ные мыс­ли, то сей­час я чувс­твую, что еще так чис­та, как этот воз­дух пос­ле дож­дя. Но по­чему, от­ку­да у ме­ня тог­да с ним бы­ли та­кие дур­ные мыс­ли? Я да­же ра­зоб­рать­ся в них не смог­ла и не смо­гу».

Вот, чи­тая это мес­то, я всег­да крас­нею. Осо­бен­но там, где речь идет о Та­не Го­рен­ко. Сов­сем и не раз­болтан­ная дев­чонка. Ну ошиб­лась — че­го те­перь! Сей­час она пре­пода­ет в тех­ни­куме, у нее хо­рошая семья. Но эта за­пись, на мой взгляд, цен­на тем, что имен­но так, а не ина­че мы, боль­шинс­тво дев­чо­нок сем­надца­ти-во­сем­надца­ти лет, вос­при­нима­ли «па­дение» на­шей под­ру­ги. А ведь это бы­ло сов­сем не­дав­но, ка­ких-ни­будь де­сять лет на­зад. Пусть эти стро­ки ос­та­нут­ся для мо­ей доч­ки, ес­ли она у ме­ня бу­дет. Ведь ник­то ей не рас­ска­жет так от­кро­вен­но о юнос­ти ее ма­тери. Да и от­ца. Я о нем ма­ло пи­шу, я пи­шу лишь о сво­их чувс­твах к не­му… Ах, ка­кой я все-та­ки бы­ла са­мо­уве­рен­ной, ес­ли мог­ла так пи­сать;

«У нас лю­бовь с пер­во­го взгля­да, и это то­же пу­га­ет ме­ня. Го­ворят, что та­кая лю­бовь мгно­вен­ная! А я ведь еще не знаю жиз­ни, у ме­ня рань­ше не бы­ло ни ув­ле­чений, ни люб­ви, по­это­му я не мо­гу спо­рить и не сог­ла­шать­ся с от­ри­ца­ющи­ми лю­бовь с пер­во­го взгля­да. Это в не­кото­рой ме­ре нас­то­ражи­ва­ет ме­ня, нуж­но учить ис­то­рию — там все от­ве­ты».

От­ку­да я взя­ла тог­да, что он то­же влю­бил­ся в ме­ня с пер­во­го взгля­да? Ско­рее все­го пос­ле той но­чи он мах­нул на «дет­сад» ру­кой и за­был. А мо­жет быть, эта сле­пая уве­рен­ность и по­мог­ла мне про­нес­ти чувс­тво че­рез мно­гие го­ды? Хо­тя с Кос­тей мы встре­тились — как бы это ска­зать? — уже от­части ду­шев­но из­расхо­дован­ны­ми. А ведь все мог­ло быть ина­че, будь я тог­да по­опыт­нее и по­нас­той­чи­вее. В нас­то­ящей люб­ви на­до ид­ти до кон­ца и, мо­жет быть, да­же все средс­тва хо­роши.

Из днев­ни­ка:

«В люб­ви нес­ка­зан­но ве­зет… Мне ка­жет­ся, что та­кие са­мо­уве­рен­ные мыс­ли мо­гут по­явить­ся толь­ко у ту­не­яд­ки или раз­болтан­ной дев­чонки, но ник­то ни­ког­да ме­ня еще не счи­тал хоть чуть-чуть раз­болтан­ной. Гос­по­ди, ка­кие гру­бые вы­раже­ния, но ведь так я и ду­маю. Фи­лософс­твую? Воз­можно. Но я не мо­гу до­пус­тить и мыс­ли, что он ме­ня не лю­бит. Я дол­жна по­мочь ему осоз­нать это. Ес­ли я го­реть не бу­ду, то кто же из нас дво­их рас­се­ет ть­му?»

А вот и сле­ды слез. Я пла­кала ред­ко, и сей­час, ес­ли пла­чу, то ник­то об этом не зна­ет.

Из днев­ни­ка:

«Как тос­кли­во на ду­ше! Ко­неч­но же, он был с жен­щи­ной, по­тому и не пус­тил ме­ня. Я это по­няла по его рас­те­рян­ным гла­зам. Я впер­вые его ви­дела та­ким. Уж луч­ше пусть он бы­ва­ет с ни­ми, но я ни­ког­да не хо­чу боль­ше ви­деть у не­го та­кие гла­за. Его на­до спа­сать. Но как? А ведь пе­ред отъ­ез­дом я слов­но пред­чувс­тво­вала бе­ду. Прос­то я, на­вер­ное, не про­щаю ни ма­лей­шей ошиб­ки ни се­бе, ни лю­дям. На­до выс­ле­дить, кто к не­му хо­дит, уви­деть ее, а по­том ре­шить, как ему по­мочь.»

…Мои чувс­тва в тот ве­чер бы­ли рас­топта­ны. Да, мрач­ные дни, страш­ные но­чи, на сер­дце ка­мень, го­лова, как чу­гун­ный ко­тел. Моя но­вая под­ружка Люсь­ка, ког­да я ей по­каза­ла его, ска­зала в об­ще­житии: «Див­ча­та, який па­цан за­кон­ний!» Я спро­сила, ка­кой? «Брю­ки — ко­локол, а ру­башеч­ка во­об­ще…»

Се­год­ня, ког­да я вош­ла к не­му со шку­рой ев­ражки, он спал. Я не­кото­рое вре­мя сто­яла в рас­смат­ри­вала его. Да­же во сне не схо­дит с ли­ца пе­чать пос­то­ян­ной бо­ли, ко­торая на­чала из­ма­тывать его за год до мо­его при­ез­да на Чу­кот­ку. Ес­ли бы мне при­ехать на год рань­ше! Не знаю, что у не­го там бы­ло в той семье, но, оче­вид­но, они не­дос­та­точ­но бе­рег­ли друг дру­га. Это сей­час сплошь и ря­дом. А мне Ко­тен­ка на­до бе­речь, что­бы прод­лить ему жизнь.

Но­вое нес­частье — этот прок­ля­тый бе­лый мед­ведь! Ес­ли да­же и за­живет ру­ка, как бы не бы­ло пос­ледс­твий на нер­вной поч­ве. Та­кое ис­пы­тать! Да я бы умер­ла от сер­дца…

Обе­дали в За­ле Го­лубых Све­чей, Ког­да я вхо­жу ту­да, сра­зу ищу гла­зами его пор­трет. Ин­те­рес­но, он ме­ня счи­та­ет сов­сем ду­роч­кой? Моя иг­ра мо­жет зай­ти слиш­ком да­леко, и я ему поп­росту на­до­ем со сво­ими глу­пыми штуч­ка­ми. Мо­жет слу­чить­ся и так, что впос­ледс­твии он бу­дет стес­нять­ся зна­комить ме­ня с друзь­ями, бы­вать со мной в гос­тях. «Она ведь у ме­ня, гос­по­да, ду­роч­ка. Я ее люб­лю, но…» А я дол­жна быть ис­точни­ком по­мощи для не­го в труд­ные ми­нуты, ког­да уже ждать по­мощи не­от­ку­да. К то­му же я дол­жна ос­во­бодить се­бя от все­го дур­но­го: не при­вязы­вать­ся к ве­щам, не за­видо­вать, не быть злой, тщес­лавной, не ог­ля­дывать­ся на чу­жое мне­ние. Не мо­жет быть, что­бы эти ка­чес­тва выз­ва­ли у близ­ко­го че­лове­ка чувс­тво ра­зоча­рова­ния! Ведь так со­вер­шенс­тву­ешь не толь­ко се­бя са­мого. Мож­но усо­вер­шенс­тво­вать и весь мир, ес­ли не поз­во­лять се­бе ни од­ной под­лой мыс­ля, ни од­но­го под­ло­го пос­тупка — бла­городс­тво мыс­ли и бла­городс­тво дей­ствий! Так го­ворил Джек Лон­дон.

…Мне нра­вит­ся изу­чать свой­ства ле­карс­твен­ных трав. Раз­ве это не де­ло? Это нас­то­ящее де­ло!


— Пред­став­ля­ешь, в брус­ни­ке боль­ше ка­роти­на, чем в мор­ко­ви. А шик­ша нор­ма­лизу­ет дав­ле­ние — хоть вы­сокое, хоть низ­кое. Мы сле­ду­ющим ле­том на­берем ягод и бу­дем жить-по­живать да де­тей на­живать.

— Че­го, че­го? — встря­хива­юсь я, не уло­вив мо­мент, ког­да Ла­рис­ка пе­рек­лю­чилась с га­дания на брус­ни­ку, с брус­ни­ки на де­тишек. — Ка­кие де­ти?

— Да я по­шути­ла, — Она улы­ба­ет­ся, но от ме­ня не ус­коль­зну­ла мгно­вен­ная тень, ом­ра­чив­шая ее гла­за. — Это та­кая по­говор­ка. Есть у те­бя сын — и хва­тит. Все рав­но он под­растет и бу­дет при­ез­жать к нам, а по­том внуч­ка по­явит­ся. Бу­дем нян­чить­ся…

Эге-ге, ма­лыш­ка! Язык вер­тится вок­руг боль­но­го зу­ба. Ты жен­щи­на и ни­куда от это­го не де­нешь­ся, как бы ни скры­вала. Но пой­ми, не здесь же, не в бух­те Сом­ни­тель­ной. А уче­ба? Де­сять клас­сов — это не так ма­ло, ес­ли ты что-то уме­ешь. А ты кро­ме гим­насти­ки да пе­чата­ния на ма­шин­ке — ни-че-го.

Вслух го­ворю дру­гое:

— Не пе­чаль­ся. Все у нас с то­бой об­ра­зу­ет­ся, Я ни о чем не за­бываю, по­ложись на ме­ня.

— Я и так пол­ностью те­бе до­веряю. За то­бой я как за ка­мен­ной сте­ной. Как ты ре­шишь, так и бу­дет. Но все же ты мне иног­да го­вори…

Она вдруг бес­по­мощ­но раз­во­дит ру­ками и ог­ля­дыва­ет сте­ны. Я по­нимаю ее взгляд. Он хо­чет ох­ва­тить не од­ни эти сте­ны, но и весь пус­тынный кран со ль­да­ми, вет­ра­ми, без­людь­ем, хо­лодом, рис­ком. И у ме­ня впер­вые воз­ни­ка­ет мысль, от ко­торой я ежусь: «А хо­рошо ли ей здесь? Пра­вомер­на ли толь­ко моя точ­ка зре­ния? На­конец, что это — лю­бовь или, мо­жет, ил­лю­зия? Как сов­местить обо­юд­ные ин­те­ресы, чем жер­тво­вать и где пре­дел этих жертв?»

От та­ких раз­ду­мий у ме­ня сво­дит ску­лы. Что­бы вы­иг­рать вре­мя для от­ве­та, я вклю­чаю «Спи­долу»:

— Из-за шу­ма и виб­ра­ции жи­тели близ а­эро­пор­та име­ни Кен­не­ди тре­бу­ют зап­ре­та по­садок тя­желых ре­ак­тивных са­моле­тов «Кон­корд»…

— Пь­яные офи­церы за­пад­но-гер­ман­ской ар­мии за­пали­ли на пло­щади кос­тер и кри­чали: «Сож­жем еще од­но­го ев­рея»…

— Ре­ак­тивный дождь над Нор­ве­ги­ей…

— Впер­вые офи­ци­аль­но объ­яв­ле­но о на­селе­нии Ки­тая — она сос­тавля­ет де­вять­сот мил­ли­онов че­ловек, хо­тя, по мне­нию не­кото­рых за­рубеж­ных спе­ци­алис­тов, эта циф­ра дос­тигла од­но­го мил­ли­ар­да…

— Спо­кой­ной но­чи, ма­лыши!..

Ла­риса за­дум­чи­во про­водит греб­нем но сво­им не­покор­ным за­вит­кам — тран­зистор тот­час от­зы­ва­ет­ся трес­ком. Это яв­ле­ние по­чему-то нас всег­да сме­шит.

— Мы с ним в сго­воре, — хо­хочет Ла­риса.

Я то­же сме­юсь, по тран­зистор вык­лю­чаю.

— Ты про­сишь иног­да го­ворить те­бе… Я ду­маю, что от те­бя ни­чего не скры­ваю, — вру я ей и де­ла­юсь серь­ез­ным по­тому что не все мыс­ли мож­но до­верить да­же лю­бимо­му че­лове­ку. Я то­же в иные мо­мен­ты под­вержен сом­не­ни­ям, и тог­да бу­дущее мне ка­жет­ся зыб­ким. Но я не имею пра­ва об этом го­ворить, и это ме­ня дис­ципли­ниру­ет. Я прос­то не мо­гу поз­во­лить се­бе по­казать­ся ря­дом с ней сла­бым, по­тому что я, как ни го­вори, про­ник­ся ува­жени­ем к ее поч­ти вось­ми­лет­не­му стрем­ле­нию ко мне, к ее чувс­тву, ко­торым она жи­ла все эти го­ды. Мне ос­та­ет­ся бла­года­рить судь­бу за то, что она по­дари­ла мне ту да­лекую встре­чу в ре­дак­ци­он­ном ко­ридо­ре.

— Не на­до пе­чалить­ся, — го­ворю я. — У нас с то­бой все хо­рошо. Ты моя пос­ледняя и са­мая чу­дес­ная га­вань. Зи­ма про­летит не­замет­но, бу­дем ра­ботать, чи­тать, учить­ся. А вес­ной, ког­да при­едут лю­ди, у­едем. Ес­ли за­хочешь, я сно­ва уй­ду в га­зету, и нам да­дут квар­ти­ру. Вез­де и всег­да тре­бу­ют­ся хо­рошие жур­на­лис­ты. Ес­ли за­хочешь, у­едем на ма­терик, бу­дем жить в Суз­да­ле, и я куп­лю ло­шадь. Как ду­ма­ешь, сколь­ко она сто­ит!

— Да мой де­дуся те­бе бес­плат­но с ра­достью от­даст свою.

— Ко­няка мне не нуж­на. Ска­кун ну­жен, с ка­вале­рий­ским сед­лом.

— Я ду­маю, руб­лей трис­та сто­ит.

— На фи­га мне за трис­та! Это не­серь­ез­но, го­ворят, ор­лов­ский ры­сак — ну, сред­ний — сто­ит две с пол­ти­ной…

— Да­вай его ку­пим.

— А де­нег не жал­ко?

— Де­нег мне во­об­ще не жал­ко. Ес­ли ты бу­дешь со мной, то у те­бя бу­дут день­ги. Я очень эко­ном­на. Дру­гие жен­щи­ны, что ни год, по­купа­ют коль­ца, серь­ги, шу­бы. А мне это­го не на­до.

Вот чер­товка! Я знаю, в чей ого­род ле­тят ка­меш­ки… Во вся­ком слу­чае это зву­чит тро­гатель­но — жен­щи­на ос­та­ет­ся жен­щи­ной.

— Да-да, ко­неч­но. Я в те­бе очень це­ню это. — Но сам ду­маю о том, что по су­ти эта бол­товня не от­вет на ее глав­ный воп­рос.

— Да­вай не бу­дем за­гады­вать. Но… Но каж­дый че­ловек на зем­ле дол­жен ви­деть, как иг­ра­ют его де­ти.

Ла­рис­ка нак­ло­ня­ет­ся ко мне, гла­за ее за­жига­ют­ся бла­годар­ным све­том:

— Лю­би ме­ня, смей­ся, пи­ши сти­хи, — шеп­чет он.

— Все Ах­ма­тову чи­та­ешь?

— Не толь­ко. Вот пос­лу­шай, что у ме­ня за­писа­но в тет­ра­ди. — Она вы­тяги­ва­ет из-под мат­ра­ца тет­радь. «Ни­какое прит­ворс­тво не мо­жет дол­го скры­вать лю­бовь, ког­да она есть, или изоб­ра­жать — ког­да ее нет». Это ска­зал Ла­рош­фу­ко.

— Хм, по­жалуй…

— А вот еще, слу­шай, — Ла­риса улы­ба­ет­ся, — «А ког­да по­жел­те­ет тра­ва и рас­та­ют в не­бе труб­ные жу­рав­ли­ные зву­ки, они по­тихонь­ку нач­нут ску­чать по га­леч­но­му бе­регу, на ко­тором раз­мести­лась шко­ла-ин­тернат. Нач­нут все ча­ще вспо­минать сте­ны клас­сов с пор­тре­тами уче­ных и пи­сате­лей, у­ют­ную пи­онер­скую ком­на­ту со свер­ка­ющим медью гор­ном, до­рогу, ве­дущую от мо­ря к шко­ле…»

— Пос­леднее что-то зна­комо, — го­ворю я и си­люсь вспом­нить, где это я чи­тал.

— Глу­пый, это пи­сал ты.

Я хо­хочу, сра­жен­ный неп­рикры­той лестью, а мо­жет быть, и са­мым нас­то­ящим ли­цеме­ри­ем мо­ей до­рогой суп­ру­ги. Вска­киваю и кри­чу:

— Это ты глу­пая! Глу­пая! Ког­да я толь­ко те­бя пе­ревос­пи­таю?

Ла­рис­ка изоб­ра­жа­ет на ли­це не­доволь­ство:

— Не­уже­ли я не имею пра­ва за­писы­вать то, что мне пра­вит­ся?

— Мо­жешь, ко­неч­но. Это твое пра­во, но все же знай ме­ру.

— Тог­да я боль­ше те­бе не бу­ду ни­ког­да чи­тать свои за­писи.

Я кла­ду ру­ку на ее ко­лено и ду­раш­ли­во вы­тяги­ваю гу­бы, тя­нусь к ней. Так обыч­но де­ла­ют взрос­лые лю­ди, ког­да пы­та­ют­ся соз­дать впе­чат­ле­ние, что уми­лены мла­ден­цем и жаж­дут по­цело­вать ро­зовый но­сик:

— Тю-тю-тю-ю-ю…

Она сме­ет­ся, и в угол­ках ее глаз скап­ли­ва­ют­ся слез­ни­ки. Она изящ­ным жес­том уби­ра­ет их по­душеч­ка­ми ми­зин­цев.

— Ба­ранья Баш­ка, мы на­конец бу­дем обе­дать?

— Прос­ти, — Она под­ни­ма­ет­ся, но у две­ри за­дер­жи­ва­ет­ся и смот­рит на ру­ку: — Как?

Я вспо­минаю о ру­ке, и кровь сно­ва тре­пет­ны­ми тол­чка­ми на­чина­ет сту­чать под бин­том и шку­рой.

— Нор­ма­ле­ус. Не бес­по­кой­ся. Да­вай жрать.

— Кон­стан­тин! — уко­риз­ненно про­из­но­сит она. — К тво­ей внеш­ности так не идут гру­бые сло­ва.

— Ах, прос­ти­те, мам­зель. Ку­шать-с же­латель­но, брю­хо-с при­лип­ло к спи­не.

Ла­рис­ка воз­му­щен­но хло­па­ет дверью.

Эх, ел­ки, как не по­вез­ло! Ес­ли я не смо­гу под­го­товить жилье к зи­ме, то кто же за ме­ня это сде­ла­ет? За­чем тог­да во­об­ще здесь быть? Хо­рошая, но стран­ная сис­те­ма в на­шем охо­туп­равле­нии. Жи­ви, ох­ра­няй мед­ве­дей. А от ко­го ох­ра­нять? От Уль­вель­ко­та? Жир­но­вато на од­но­го охот­ни­ка двух еге­рей дер­жать. Бы­ло бы боль­ше поль­зы, ес­ли бы мы жи­ли в по­сел­ке, где по­лови­на жи­телей име­ет ружья и про­мыш­ля­ет пес­ца. Но раз ба­за за­каз­ни­ка здесь — зна­чит, здесь и жить. Еще не­из­вес­тно, даст ли свою уп­ряжку Уль­вель­кот, что­бы объ­ез­жать охо­тиз­бушки.

Не­понят­но все это, по все-та­ки хо­рошо, ког­да есть та­кие лю­ди, как наш об­лас­тной на­чаль­ник. Спа­сибо, не лез в ду­шу — как и по­чему. Прос­то ска­зал: хо­тите по­жить зи­му в бух­те Сом­ни­тель­ной? А по­том до­бавил: поль­зы вы при­несе­те не очень мно­го, по­тому что про­цен­тов семь­де­сят сво­его вре­мени бу­дете тра­тить на то, что­бы об­слу­жить се­бя. Но ва­жен сам факт, что в Сом­ни­тель­ной по­яви­лись на­ши пос­то­ян­ные лю­ди. Спа­сибо те­бе, то­варищ на­чаль­ник, за то, что ты по­нял ме­ня и пре­дос­та­вил та­кую воз­можность! Я не охо­товед и Ла­рис­ка не егерь, но мы бу­дем чес­тно вы­пол­нять свой долг — об­жи­вать Сом­ни­тель­ную.

Уби­тый мед­ведь! Вот что по­ка са­мое глав­ное для нас с еге­рем Ла­рис­кой.

Ты уж, то­варищ на­чаль­ник, прос­ти, что так выш­ло. Ник­то об этом не уз­на­ет.

Я го­ворю се­бе вслух:

— На­до мед­ве­дя уб­рать. Уб­рать на­до мед­ве­дя. Уль­вель­кот вот-вот объ­явит­ся.

— Ко­тенок, обе­дать, — слы­шу го­лос Ла­рис­ки.

Обе­дать так обе­дать.

— Ба! — ди­ко ору я, пе­рес­ту­пая по­рог За­ла Го­лубых Све­чей. — От­ку­да? — име­ет­ся в ви­ду ды­мяще­еся блю­до с пель­ме­нями. Хо­тя я, ко­неч­но, знаю, что не да­лее как по­зав­че­ра Ла­риса ле­пила пель­ме­ни.

— От вер­блю­да! — что есть си­лы кри­чит в от­вет Ла­рис­ка. Она уди­витель­ным об­ра­зом ко­пиру­ет ме­ня и под­хва­тыва­ет лю­бое мое сло­веч­ко. Вот по­чему мне всег­да при­ходит­ся быть на­чеку.

Вид пель­ме­ней вы­зыва­ет у ме­ня вос­по­мина­ние о том, как мы с Ла­рис­кой пер­вый раз пос­со­рились. Это бы­ло еще в го­роде. У нее не по­лучи­лось тес­то, но она все-та­ки ре­шилась спро­сить, пон­ра­вились ли мне пель­ме­ни, Я, ка­жет­ся, был не в ду­хе и ска­зал раз­дра­жен­но:

— В жиз­ни еще не ви­дал та­ких лох­ма­тых пель­ме­ней!

Я да­же не за­метил, как оби­делась Ла­рис­ка, и за­был о ска­зан­ном пос­ле пер­во­го же прог­ло­чен­но­го пель­ме­ня. По­том, спус­тя год, ког­да я спро­сил Ла­рис­ку, из-за че­го мы пос­со­рились в пер­вый раз, она, не за­думы­ва­ясь, от­ве­тила — из-за пель­ме­ней.

Вто­рая на­ша ссо­ра про­изош­ла, ког­да я за­метил, что сплю на уз­кой прос­ты­не, ко­торая — а сплю я нес­по­кой­но — к ут­ру свер­ты­ва­ет­ся в жгут. Пом­нится, я тог­да до­воль­но жес­тко­вато про­читал ей це­лую лек­цию, су­мев на этом фак­те да­же сде­лать не­кото­рые обоб­ще­ния. Этот слу­чай она счи­та­ет вто­рой на­шей ссо­рой. Третья про­изош­ла из-за то­го, что Ла­рис­ка, ока­зыва­ет­ся, не слы­хала о под­ви­ге борт­про­вод­ни­цы На­деж­ды Кур­ченко. Я рас­кри­чал­ся, что, мол, как она мог­ла быть ком­со­мол­кой и не знать про под­виг На­ди. Я да­же под­нял под­шивки га­зет, что­бы вы­яс­нить, сколь­ко лет бы­ло Ла­рис­ке, ес­ли она не слы­хала о Кур­ченко. Наш­ли мы эту га­зету и… ока­залось, что я сам пе­репу­тал фа­милию ге­ро­ини, наз­вав ее Ку­черен­ко. Ла­рис­ка ух­ва­тилась за этот спа­сатель­ный круг и уп­ря­мо твер­ди­ла мне, что да, про Ку­черен­ко она не слы­хала, а про На­дю Кур­ченко ко­неч­но же зна­ла. Это окон­ча­тель­но взбе­сило ме­ня, и сно­ва на­чались обоб­ще­ния. Са­мое страш­ное — обоб­щать. Ни­ког­да не на­до де­лать это.

Дру­гих ссор меж­ду на­ми не слу­чалось.

Чес­тно го­воря, кар­тинная га­лерея в За­ле Го­лубых Све­чей уг­не­та­ет. Та­кое ощу­щение, буд­то те­бя, жу­юще­го, рас­смат­ри­ва­ет це­лая тол­па лю­дей. Пс при­веди гос­подь ска­зать об этом Ла­рис­ке — че­рез пол­ча­са на сте­нах не ос­та­нет­ся ни од­ной кар­ти­ны. А без них все-та­ки бы­ло бы пус­то в этом боль­шом За­ле Го­лубых Све­чей.

— Од­на­ко по­ра, Ма­рия, за де­ло, — го­ворю я Ла­рис­ке.

— Ка­кое де­ло? Ты се­год­ня бо­лен, де­ла по­дож­дут… Хо­тя бы до зав­тра.

Я ка­чаю го­ловой.

— Нес­мотря на все мои от­ри­цатель­ные ка­чес­тва, я всег­да был очень дис­ципли­ниро­ван­ным че­лове­ком. За сем­надцать лет ра­боты, уч­ти, не по­лучил ни од­но­го вы­гово­ра.

— Это, на­вер­ное, скуч­но. У ме­ня их бы­ло по мень­шей ме­ре с де­сяток. — Она за­меча­ет, как я кла­ду вил­ку и смот­рю на нее. У ме­ня та­кой вид, буд­то я со­бира­юсь с ду­хом, что­бы ска­зать очень длин­ную скуч­ную речь. Я это в об­щем-то и со­бирал­ся сде­лать, но Ла­рис­ка ме­ня опе­режа­ет:

— Ко­тенок, не рав­няй ме­ня с со­бой. У те­бя ра­бота от­ветс­твен­ная, по­том ты лю­бишь свое де­ло и не мо­жешь к не­му от­но­сить­ся ина­че…

— К лю­бому де­лу на­до от­но­сить­ся ос­но­ватель­но, — вор­чу я. — Нам на­до се­год­ня мно­гое сде­лать. У ме­ня та­кое ощу­щение, что зав­тра бу­дет снег и пур­га. У те­бя нет та­кого ощу­щения, ты ведь га­дал­ка?

— Не га­дал­ка, а прос­то моя пра­баб­ка бы­ла цы­ган­кой, но сны я раз­га­дывать умею. Мне се­год­ня ночью спи­лось, буд­то са­дила в гряд­ку ду­шицу. А это к хо­рошей по­годе.

— Пе­реме­на вет­ра — всег­да на мо­роз или пур­гу. Все дни дул юж­ный. Се­год­ня се­вер­ный. Так что го­товь­ся, Нас­тасья, к зи­ме.

Она взды­ха­ет и смот­рит на мою ру­ку:

— Ну, хо­рошо, мож­но ру­ку под­вя­зать на ши­рокой лен­те. Но при од­ном ус­ло­вии, ес­ли ты оде­нешь кух­лянку, а боль­ную ру­ку — под нее. Ина­че сго­ряча за­будешь и схва­тишь­ся за что-ни­будь.

— Сог­ла­сен.

Че­рез не­кото­рое вре­мя я прев­ра­ща­юсь в од­но­руко­го че­лове­ка. По­верх кух­лянки Ла­рис­ка зас­те­гива­ет ре­мень с пис­то­летом. Са­ма бе­рет ка­рабин, рюк­зак с инс­тру­мен­та­ми. На ней ре­зино­вые са­пож­ки, джин­сы, сол­дат­ская кур­тка с ка­пюшо­ном. Строй­ный юно­ша, соб­равший­ся на охо­ту. Я иду за ней и ду­маю не­кото­рое вре­мя о ней, по­тому и не за­мечаю ни­чего вок­руг. Но что-то ме­ша­ет, ка­кое-то внут­реннее нап­ря­жение тя­нет ме­ня ог­ля­нуть­ся на­зад. Я ос­та­нав­ли­ва­юсь и обо­рачи­ва­юсь. Вот оно что — го­ризонт! Две даль­ние и со­вер­шенно чер­ные соп­ки вдруг приб­ли­зились, как это бы­ва­ет, ког­да пе­рево­дишь ви­до­ис­ка­тель в ки­нока­мере. Не­бо за­волок­ло оран­же­выми зло­вещи­ми ту­чами.

— Как кра­сиво! — Ла­рис­ка слег­ка при­вали­ва­ет­ся к мо­ему пле­чу.

Я еще не умею уга­дывать по­году, но, на­вер­ное, в каж­дом жи­вом су­щес­тве на­ходит­ся древ­ний ме­ханизм — ба­рометр, ко­торый ре­аги­ру­ет на про­ис­хо­дящие из­ме­нения в при­роде.

Мы спус­ка­ем­ся к ручью. На кар­те он на­зыва­ет­ся реч­кой Сом­ни­тель­ной. По это все же ру­чей, быс­трый, из­ви­лис­тый, раз­ливший­ся на мно­гочис­ленные ни­точ­ки-ру­кава. Га­леч­ное пла­то ши­рокое, оно ког­да-то дей­стви­тель­но бы­ло ло­жем стре­митель­ной реч­ки. Ру­чей этот дав­но не да­ет мне по­коя. Я его слы­шу, ког­да про­сыпа­юсь ночью. Ведь зву­ки, рож­да­емые им, с не­запа­мят­ных вре­мен ста­ли пер­во­ос­но­вой для срав­не­ния с дру­гими шу­мами. Приг­лу­шен­ные го­лоса лю­дей за сте­ной мож­но срав­нить с шу­мом ручья, го­лосок лю­бимой — с жур­ча­ни­ем звон­ко­го ру­чей­ка. А с чем срав­нить сам шум ручья? С всплес­ка­ми му­зыки, с го­лосом лю­бимой? Но это уже об­ратная связь, оду­шев­ленная мыслью че­лове­ка, А ес­ли бы не бы­ло му­зыки, го­лоса лю­бимой? Тог­да с чем срав­нить шум ручья?

— Ко­тенок, толь­ко на ми­нут­ку, — пре­рыва­ет мои раз­мышле­ния Ла­риса. — Я еще раз хо­чу взгля­нуть на под­веску для Кла­удии Кар­ди­нале.

Я сог­ласно ки­ваю. Мы идем пра­вее, вдоль ручья, к де­ревян­ной люль­ке, из­да­ли очень на­поми­на­ющей де­ревен­ский ко­лодец. Вна­чале, ког­да мы с Ла­рис­кой толь­ко по­яви­лись в бух­те Сом­ни­тель­ной, я по­шутил и на ее воп­рос: «Что это?» — от­ве­тил: «Ко­лодец, из ко­торо­го мы бу­дем брать во­ду». — «А-а», — ска­зала она и пе­реве­ла взгляд на наш бу­дущий дом. А я рас­хо­хотал­ся. Ка­кой мог быть ко­лодец на веч­ной мер­зло­те, да еще по­сере­дине ручья?

Здесь я был рань­ше и знал, что под­веску ос­та­вила ки­но­опе­рато­ры, с нее они сни­мали для филь­ма «Крас­ная па­лат­ка» оке­ан­ские ль­ды. На оран­же­вых дос­ках ос­та­лась чет­кая над­пись: «Крас­ная па­лат­ка». На вто­рой день я под­вел Ла­рис­ку к этой дос­топри­меча­тель­нос­ти и рас­ска­зал, как она здесь по­яви­лась. У Ла­рисы от­че­го-то бы­ло по­дав­ленное сос­то­яние, но она быс­тро спро­сила: «Как, здесь бы­ла Кла­удиа Кар­ди­нале?» — «Ко­неч­но, — от­ве­тил я не­воз­му­тимо. Ее под­ни­мали на вер­то­лете и круп­ным пла­ном сни­мали на фо­не Ле­дови­того оке­ана». Она бы­ла по­раже­на. И мо­жет быть, уны­лый и ди­кий вид Сом­ни­тель­ной с той ми­нуты по­казал­ся ей ми­ром, от­ме­чен­ным пре­быва­ни­ем зна­мени­той ар­тис­тки, лю­дей, де­ла­ющих филь­мы. Я не стал раз­ру­шать воз­никшее оча­рова­ние. С тех пор она лю­била бы­вать здесь.

За ле­то один бок под­вески ушел в мел­кий га­леч­ник, и про­читать наз­ва­ние филь­ма мож­но бы­ло уже с тру­дом.

Ла­рис­ка заг­ля­дыва­ет внутрь, тро­га­ет скамью и за­думы­ва­ет­ся. Мо­жет быть, ей то­же хо­телось стать ар­тис­ткой ки­но и быть та­кой же зна­мени­той, как италь­ян­ская КК?

— По­ра, — я тро­гаю ее за пле­чо. Мы по­вора­чива­ем и нап­равля­ем­ся к яме с мор­жа­тиной, будь она триж­ды прок­ля­та!

Ла­риса зна­ет, что тре­бу­ет­ся: мол­ча раз­вя­зыва­ет рюк­зак и дос­та­ет мо­ток кап­ро­ново­го тро­са.

Она ста­ра­ет­ся не гля­деть в яму с уби­тым мед­ве­дем. А я гля­жу. Пасть ос­ка­лена, пе­ред­ние ла­пы тро­гатель­но сло­жены на брю­хе. В шер­сти зас­трял ко­робок спи­чек — мой. Мо­жет быть, дей­стви­тель­но не за­тевать всю эту воз­ню? Ведь пой­мут — нес­час­тный слу­чай и ни­чего с этим не сде­ла­ешь. Нет, это мо­жет нав­сегда пов­ре­дить де­лу. По­пол­зут слу­хи: охо­товед убил мед­ве­дя. Ла­рис­ка раз­ду­мыва­ет, пры­гать на мед­ве­дя ей яв­но не хо­чет­ся. В гла­зах страх. Она бес­по­мощ­но, слов­но ища за­щиты, ви­нова­то ог­ля­дыва­ет­ся на ме­ня.

— Да­вай, ла­поч­ка, — я ле­гонь­ко под­талки­ваю ее.

Заж­му­рив­шись, она пры­га­ет, дер­жась од­ной ру­кой за край ямы.

— Под­ве­ди трос под спи­ну и свя­жи на гру­ди, — го­ворю я. — Мы это де­ло ми­гом…

Она при­под­ни­ма­ет го­лову мед­ве­дя и сра­зу опус­ка­ет, на ли­це брез­гли­вая гри­маса:

— Кос­тя, там кровь…

— Ну и что, что кровь! — кри­чу я. — Что там, оде­колон дол­жен быть? По­торо­пись. Нам еще дел до чер­то­вой ба­буш­ки.

Она до­воль­но про­вор­но де­ла­ет все, что на­до.

— Да­вай ру­ку. Вы­бирай­ся. Твои мис­сия окон­че­на.

Я пе­реки­дываю трос че­рез пле­чо и здо­ровой ру­кой тя­ну. В ту же ми­нуту мне ста­новит­ся ужас­но тос­кли­во. Не вы­тянуть нам это­го мед­ве­дя, не вы-тя-нуть! Рань­ше я под­ни­мал сто­килог­раммо­вую штан­гу! Но ведь дву­мя ру­ками. Да и не мед­ве­дя из ямы, в кон­це кон­цов… Од­на­ко тя­ну изо всех сил, и гла­за у ме­ня, на­вер­ное, на­лива­ют­ся кровью. Нап­ря­жение пе­реда­ет­ся в боль­ную ру­ку, она вспы­хива­ет пла­менем.

Ла­рис­ка вер­тится вок­руг ме­ня, не зная, как по­мочь. Мы по­вора­чива­ем­ся ли­цом к яме и тре­мя ру­ками тя­нем трос на се­бя. Бед­няжка, в ее бес­плод­ных уси­ли­ях есть что-то тро­гатель­ное, в гла­зах не то ус­та­лость, не то от­ча­яние. Ког­да-то я эти гла­за уже ви­дел…

Кон­стан­тин

Ка­жет­ся, про­шел уже год, или боль­ше, ког­да ме­ня наш­ло ее пер­вое пись­мо. «На­пиши, как ты там, рас­ска­жи о Чу­кот­ке…» Пись­мо без эмо­ций. Прав­да, в кон­це воп­рос: «Один ли?» От­ве­чать не стал, не хо­телось во­рошить ста­рое. К то­му вре­мена я уже был не один, но еще не вдво­ем — се­реди­на-на­поло­вину. И еще че­рез год, а мо­жет быть, че­рез пол­то­ра, вто­рое пись­мо. Уже кон­крет­ная прось­ба: «Приш­ли мне, по­жалуй­ста, вы­зов, меч­таю по­пасть на Чу­кот­ку! Толь­ко не ду­май, что к те­бе, ме­шать те­бе не бу­ду и да­же встре­чать­ся не бу­ду. У ме­ня своя жизнь». Рас­се­ян­но пред­ста­вив си­ту­ацию, ког­да она бу­дет жить ря­дом и нам при­дет­ся во­лей-не­волей встре­чать­ся в на­шем кро­шеч­ном го­род­ке, я не от­ве­тил и на это пись­мо. К то­му вре­мени я был не один, но уже что-то наз­ре­вало, сла­бые, еле ощу­тимые тол­чки по­ка очень да­леко­го ду­шев­но­го зем­летря­сения. Я спа­сал­ся ко­ман­ди­ров­ка­ми и мно­го ра­ботал.

Еще че­рез год или око­ло это­го в ки­ноте­ат­ре мне по­казал­ся зна­комым про­филь да­леко си­дящей де­вуш­ки, сер­дце отоз­ва­лось силь­ным тол­чком. На­чал­ся фильм, по­том тол­па у вы­хода… Да я и не смог бы к ней вот так сра­зу по­дой­ти; дос­та­точ­но бы­ва­ет од­но­го ми­молет­но­го взгля­да, что­бы на те­бя вне­зап­но, как шквал, на­валил­ся тот ог­ромный мир, ко­торый ког­да-то был с то­бой…

Че­рез нес­коль­ко дней мы встре­тились. Это бы­ла она, моя да­лекая дев­чушка Ла­рис­ка. Она от­сту­пила на шаг, и лишь блед­ность вы­дала ее вол­не­ние. Да не­мига­ющие гла­за, в ко­торых бы­ла не ра­дость и не пе­чаль, а лишь ус­та­лость и от­ча­яние.

— Ну, здравс­твуй! — Ла­риса по­рывис­то вздох­ну­ла, и ще­ки ее сно­ва пок­ры­лись тем ру­мян­цем, ко­торый ме­ня ког­да-то вос­хи­щал. — Вот и я.

Не мо­гу вспом­нить сво­их пер­вых слов, пом­ню лишь те, что бы­ли ска­заны спус­тя нес­коль­ко мгно­вений. Обык­но­вен­ные, ба­наль­ные;

— Бо­же мой, от­ку­да? Как?

— Я при­еха­ла. Ра­ботаю в шко­ле.

— А у ме­ня… же­на. На­до бы уви­деть­ся, — ока­зал я не­уве­рен­но, до­думав, что до­мой и ее все рав­но не смо­гу приг­ла­сить. Не хо­тел я, что­бы она ви­дела ме­ня с же­ной. Ла­риса мо­жет ока­зать­ся про­ница­тель­ной, а у же­ны иног­да прос­каль­зы­вал эта­кий иро­ничес­ки-пок­ро­витель­ствен­ный тон по от­но­шению ко мне. При гос­тях. Ког­да ос­та­вались на­еди­не, мы во­об­ще раз­го­вари­вали ма­ло.

— Не на­до спе­ци­аль­ных встреч. Дос­та­точ­но вот та­ких, ми­молет­ных.

— Ну и де­ла, — про­тянул я в от­вет. — Ты прос­ти, что я не от­ве­чал. По­жалуй­ста…

— Еще не хва­тало, что­бы ты мне от­ве­чал. Я, мо­жет быть, пе­рес­та­ла бы те­бя за это ува­жать. Это про­яв­ле­ние си­лы, не сла­бос­ти. Не пе­режи­вай.

— А ты все так же: «Ес­ли вы уже ус­та­ли, то се­ли — вста­ли, се­ли — вста­ли». — Этой шут­кой я хо­тел вер­нуть­ся к на­шему преж­не­му с ней то­ну раз­го­вора. Но тот­час по­нял, что шут­ка бес­так­тна и да­же жес­то­ка. В ней скры­вал­ся на­мек на не­осу­щест­влен­ность преж­них за­мыс­лов и стрем­ле­ний.

Она рас­сме­ялась:

— Ко­неч­но же! И те­бе со­ветую, те­бе это бу­дет как раз кста­ти.

За спи­ной Ла­рисы в по­ле мо­его зре­ния по­пала бе­личья шу­ба же­ны, Ла­риса, пе­рех­ва­тив взгляд, ог­ля­нулась.

— Ты зна­ешь мою же­ну?

— Из­да­лека. Сей­час и не раз­гля­дишь, все так за­кута­ны… Ну, я по­бежа­ла. — Она сно­ва за­дер­жа­ла на мне тот преж­ний взгляд, в ко­тором на се­кун­ду по­лых­нул от­блеск прош­лых лет.

Та и сов­сем не та. «Что де­ла­ет­ся, что де­ла­ет­ся…» — про­бор­мо­тал я и пос­креб под шап­кой за­тылок.

Ла­риса

Из днев­ни­ка:

«Он у­ехал. Ка­жет­ся, в сер­дце вон­зи­ли нож, а я тер­плю. Ведь ты жи­вешь в каж­дом мо­ем дви­жении, в каж­дом би­ении сер­дца. Слиш­ком мно­го мес­та за­нима­ешь ты в мо­ей жиз­ни и в то же вре­мя, как ни стран­но, я бо­юсь, что ма­ло ос­та­нет­ся для обы­ден­ных дел: жить, хо­дить на ра­боту, раз­го­вари­вать и встре­чать­ся с под­ру­гами… Весь день про­вела в ожи­дании ка­кого-то прос­ветле­ния. И вот это прос­ветле­ние нас­ту­пило — на поч­те мне вру­чили твое пись­мо. Да, лю­бовь по­беж­да­ет все! — по­дума­ла я ра­дос­тно. Но, рас­пе­чатав кон­верт, ужас­ну­лась, уви­дев строч­ки, на­писан­ные ка­ран­да­шом. Раз­ве мож­но пи­сать ка­ран­да­шом о столь вы­соком чувс­тве? А воз­можно, ни­чего нет осо­бен­но­го, воз­можно, по ка­кой-то осо­бой при­чине он на­писал ка­ран­да­шом. Мо­жет быть, это на­мек на на­ши поч­ти близ­кие от­но­шения? Ведь толь­ко очень близ­кие лю­ди мо­гут пи­сать друг дру­гу ка­ран­да­шом на клоч­ке бу­маги. А пись­мо хо­рошее: «Ми­лая Ла­рис­ка! Я у­ез­жаю, так на­до. Из­ви­ни, что не ус­пел прос­тить­ся. Го­ра с го­рой не схо­дят­ся… Од­ним сло­вом, счастья те­бе! Спа­сибо за все, Кон­стан­тин».

Из днев­ни­ка:

«…И вот уже прош­ла зи­ма, а я все рав­но о те­бе ду­маю, мой до­рогой и та­кой да­лекий. И ес­ли я ког­да-ни­будь из­ме­ню, я ни­ког­да не про­щу се­бе это­го. Не по­тому, что хо­чу быть пе­ред то­бой та­кой же чис­той, как сей­час, а по­тому, что не мо­гу быть ви­нов­ной преж­де все­го в сво­их гла­зах, ибо мне труд­но бу­дет жить».

Че­рез пол­то­ра го­да:

«Ты опять не от­ве­тил мне. На сер­дце тре­вога за те­бя. Что де­лать?»

Еще че­рез пол­го­да:

«Я от­ча­ялась по­пасть на Чу­кот­ку. От­вет один — «Ва­шей спе­ци­аль­нос­ти ра­бот­ни­ки не нуж­ны», «Мы не смо­жем обес­пе­чить вас квар­ти­рой…»

Ко­тенок, я все рав­но при­еду»

Это смеш­но, но я гор­жусь сво­ей са­мо­от­вержен­ностью. Я дос­тигла це­ли.

Чес­тно приз­нать­ся, я бо­ялась встре­чи с то­бой. Я уви­дела те­бя — ты про­шел очень близ­ко. Был за­дум­чив и сос­ре­дото­чен, но ты ос­тался та­ким же, поч­ти не из­ме­нил­ся. Впро­чем, нет, что-то в те­бе из­ме­нилось. На­вер­ное, ли­цо. Оно ста­ло жес­тче и… му­жес­твен­нее. Но ког­да я за­мети­ла у те­бя се­дину, мне за­хоте­лось крик­нуть, мои гла­за на­пол­ни­лись сле­зами. Ведь мы мог­ли бы быть все эти го­ды вмес­те! Мог­ли! Мог­ли! Мог­ли быть счас­тли­вы! Ведь лю­бовь — это счастье! По­том я за­реве­ла от жа­лос­ти к се­бе — ведь я то­же сов­сем дру­гая… Лю­ди шли и обо­рачи­вались, и дождь мо­росил нес­конча­емо и тос­кли­во.

И вот эта встре­ча, от ко­торой уже нель­зя бы­ло уй­ти. Ты рас­те­рял­ся и ска­зал: «Дет­сад? Дет­сад»… А по­том обыч­ное: «Бо­же мой! От­ку­да? Как?» По­том по­яви­лась твоя же­на.

Так мы встре­чались еще и еще мно­го раз. Приз­нать­ся, я хо­рошо изу­чила твои мар­шру­ты. И бес­со­вес­тная, ты не зна­ешь, как я об­ра­дова­лась, ког­да ты ушел от же­ны! Я ведь сов­сем по­теря­ла на­деж­ду, мне уже ста­ло дос­та­точ­но иног­да те­бя уви­деть, пе­реки­нуть­ся сло­вом. Так мож­но еще жить. Но ког­да ты ос­тался один, уж тут я не упус­ти­ла слу­чая — при­бежа­ла на вто­рой день к те­бе, в твою вре­мен­ную ком­натку. Я не за­мети­ла ни­чего: ни бес­по­ряд­ка, ни пус­тые бу­тыл­ки в уг­лу… Это уж по­том. Мне хо­телось бро­сить­ся к те­бе, при­жать­ся гу­бами к рас­стег­ну­тому во­роту тво­ей ру­баш­ки. Но ты мне тог­да ска­зал жес­тко, буд­то ока­тил ле­дяной во­дой: «Ты стран­ный че­ловек, Дет­сад. Ведь прош­ло столь­ко лет! Так не бы­ва­ет в жиз­ни, пой­ми. Ты прос­то вдол­би­ла се­бе, что лю­бишь ме­ня… Лю­бить ме­ня тя­жело. Ухо­ди и не по­яв­ляй­ся».

Про­шел еще день. Я прос­то ле­тала от счастья. Я не зна­ла, за­хочешь ли ты быть со мной, но это бы­ло не­важ­но. Об этом я не ду­мала. В тот раз ты спал, на­вер­ное, пос­ле оче­ред­ной встре­чи с друзь­ями. Я при­нялась за убор­ку ком­на­ты. А по­том, зна­ешь, что я сде­лала? По­бежа­ла в уч­режде­ние, где ра­бота­ла твоя быв­шая же­на, очень хо­рошо ус­тро­илась нев­да­леке и дол­го наб­лю­дала за ней. Мне на­до бы­ло твою же­ну очень хо­рошо раз­гля­деть, что­бы не быть — да­же в ме­лочах — по­хожей на нее. Нич­то те­бе не дол­жно на­поми­нать о ней, ведь вы жи­ли пло­хо, и те­бе это сто­ило не­мало ду­шев­ных сил. Мо­жет быть, и ей. Но ме­ня это не ин­те­ресу­ет — лю­бовь эго­ис­тична.

Я, ко­неч­но же, не мог­ла мно­гое уз­нать о ее при­выч­ках, ма­нерах. Но по­ка мне бы­ло дос­та­точ­но внеш­ности. Выг­ля­дит она до­воль­но эф­фек­тно. Во мно­гом за счет кос­ме­тики. Это тре­бу­ет не­мало вре­мени и сил; сон в би­гудях, лос­ня­ще­еся от кре­ма ли­цо… Я это хо­рошо знаю, хо­тя са­ма ред­ко при­бега­ла к кос­ме­тике. Луч­ше не знать всю кух­ню при­готов­ле­ния кра­сиво­го тор­та, прав­да? А ты знал, и это те­бе на­до­ело. По­жалуй, слиш­ком мно­го зо­лота и до­рогих ве­щей. Это раз­дра­жа­ет муж­чин по са­мой их при­роде, не го­воря уже о се­мей­ном бюд­же­те. Я то­же люб­лю ук­ра­шения, но, ви­димо, при­дет­ся от них сов­сем от­ка­зать­ся — рез­кий кон­траст всег­да дей­ству­ет очи­ща­юще. Юб­ка ужас­но ко­рот­ка, но­ги кра­сивые, но пре­дел на­рушен.

По­жалуй, че­рес­чур вы­соко­мер­на, хо­тя тут же спох­ва­тыва­ет­ся, пы­та­ет­ся быть об­щи­тель­ной и от­то­го ка­жет­ся не­ес­тес­твен­ной. В раз­го­воре но те­лефо­ну го­лос ме­ня­ет­ся — оче­вид­но, со­от­ветс­твен­но ран­гу со­бесед­ни­ка. Сра­зу мож­но оп­ре­делить, кто на том кон­це про­вода — муж­чи­на или жен­щи­на. В пер­вом слу­чае го­лос иг­рив, иро­ничен. Во вто­ром — жес­тко­ват и пок­ро­витель­ствен, так и слы­шит­ся: да, к со­жале­нию, я то­же при­над­ле­жу к ва­шему пле­мени, но все вы клуш­ки и ни­чего не по­нима­ете в жиз­ни. Из­лишне бол­тли­ва, лю­бит на­мекать на яко­бы из­вес­тные лишь ей ин­тимные сто­роны во вза­имо­от­но­шени­ях зна­комых лю­дей. Во­об­ще, этот тип жен­щин мне хо­рошо зна­ком: об­ра­зован, на­читан, слаб здо­ровь­ем, час­то рев­нив и влас­то­любив. Мо­жет, я в чем-то оши­ба­юсь? Но глав­ная бе­да всех этих жен­щин сос­то­ит в том, что за ка­жущей­ся не­зави­симостью и внеш­ним лег­ко­мыс­ли­ем в по­веде­нии, да­же на­рочи­той неб­режностью в ра­боте они бо­лее все­го в жиз­ни до­рожат по­ложе­ни­ем в об­щес­тве, нуж­ны­ми зна­комс­тва­ми, до­рогой об­ста­нов­кой, ко­торая, кста­ти, не всег­да со­от­ветс­тву­ет за­раба­тыва­емым день­гам, И, ко­неч­но же, им ну­жен по­кор­ный, рес­пекта­бель­ный муж. Лю­ди мень­ше все­го зна­ют се­бя са­ми. В пред­став­ле­нии дру­гих че­ловек ока­зыва­ет­ся иным. Я то­же се­бя не знаю, хо­тя пы­та­юсь по­нять, ка­кая же я в чу­жих гла­зах.

Мне бы­ло дос­та­точ­но уви­ден­но­го. Я приш­ла к те­бе и ос­та­лась. Я про­щала те­бе все и дей­ство­вала пос­те­пен­но. Я ска­зала тог­да: «Мне до­рого твое здо­ровье, а ты в пос­леднее вре­мя ув­лекся… Луч­ше ты мне из­ме­няй, хо­тя это бу­дет мне очень боль­но». А пом­нишь, я те­бе ска­зала пер­вую глу­пость? Ты так хо­хотал, но на сле­ду­ющий день у те­бя был по­рядок. Я те­бе ска­зала так: «Вот пред­ставь: воз­ле тво­его до­ма сей­час при­зем­ли­лись иноп­ла­нетя­не, и им не­об­хо­димо взять для об­разца че­лове­ка с его квар­ти­рой, что­бы су­дить по не­му обо всем зем­ном че­лове­чес­тве. Слу­чай­но под­вернул­ся имен­но ты. Они те­бя рас­смат­ри­вали бы со всех сто­рон и изу­чали. И, на­вер­ное, ужас­ну­лись бы, как не­лепо и бес­по­рядоч­но жи­вут зем­ля­не. А ты был бы единс­твен­ным для них при­мером».

Ты рас­хо­хотал­ся, но по­том рас­сердил­ся: «Не чи­тай мне нра­во­уче­ний. Ни­ког­да! Я знаю, что жи­ву в си­лу вся­ких об­сто­ятель­ств, не так. Я это пре­одо­лею, хо­тя об этом те­бе го­ворить не обя­зан». Я от­ве­тила, что я че­ловек вов­се не пос­то­рон­ний, но боль­ше ни­ког­да ни в чем те­бя не уп­рекну. И боль­ше мне не приш­лось те­бя уп­ре­кать ни в чем! Ты, как был, так и ос­тался силь­ным, ум­ным, му­жес­твен­ным че­лове­ком. Бы­ло бы пло­хо, ес­ли бы я взя­лась те­бя уп­ре­кать. Ког­да ты де­лал пло­хо, я те­бя ус­по­ка­ива­ла, по­тому что зна­ла, что ты по­том бу­дешь сам пе­режи­вать и му­чить­ся в ты­сячу раз силь­нее, чем я. Я бла­годар­на те­бе за это.

Прос­ти, ес­ли я лу­кав­лю, ес­ли я хит­ра и не всег­да ис­крен­на. Об этом ты до­гады­ва­ешь­ся, и те­бя иной раз это за­бав­ля­ет. Это иг­ра, но я очень ос­то­рож­на, мне нель­зя пе­рес­ту­пить грань. Мне нель­зя те­бе лгать да­же в ме­лочах, по­тому что ты про­ница­телен, а да­же са­мая ма­лень­кая ложь, как го­ворят лю­ди, рож­да­ет боль­шое не­дове­рие.

Я об­ра­дова­лась, ког­да ты при­нял ре­шение у­ехать на зи­му в бух­ту Сом­ни­тель­ную. Мы бу­дем вдво­ем, там бу­дет на­ша тер­ри­тория. Хо­тя, приз­нать­ся, я очень бо­ялась этой бух­ты Сом­ни­тель­ной. И сей­час бо­юсь. Че­го сто­ит од­но наз­ва­ние! Ведь и в жиз­ни так мно­го сом­ни­тель­но­го, хруп­ко­го. Но я силь­ная, а от жен­щи­ны за­висит поч­ти все в счастье дво­их.

В на­шей бух­те не так уж тос­кли­во. Мы здо­рово ус­тро­или жилье. Ты мне по­дарил не­мало при­ят­ных ве­щей: под­веску для Кла­удии Кар­ди­нале, Зал Го­лубых Све­чей, до­рогу к изу­митель­ной го­ре Хрус­таль­ной, от­крыл все эти рос­кошные, ве­личес­твен­ные за­каты и рас­све­ты, кол­лекцию ль­дов в оке­ане, а глав­ное — доб­ро­ту и неж­ность. Я ста­ла тво­ей по­ловин­кой, и мне те­бя не хва­та­ет, ес­ли ты да­же от­лу­чил­ся на час или два. Вот и в то ут­ро, прос­нувшись, я уви­дела, что те­бя нет и по­чему-то встре­вожи­лась. Я ведь не зна­ла, ког­да ты ушел — пять ми­нут на­зад или сре­ди но­чи. У те­бя есть при­выч­ка бро­дить ночью. И я по­дума­ла, что ес­ли те­бя нет два или три ча­са, то мог­ло про­изой­ти нес­частье. Вот по­чему я выс­ко­чила и за­мети­ла сле­ды. Но те­бя ниг­де не бы­ло, и тог­да я пош­ла по тво­им сле­дам…


— Все не так, — го­ворю я и ог­ля­дыва­юсь по сто­ронам, бес­созна­тель­но ищу ка­кой-то пред­мет.

Что же де­лать с этим прок­ля­тым мед­ве­дем?

— Та­щи, Ла­рис­ка, вон ту дос­ку. Сей­час мы его по­дымем, неп­равда!

Мы под­кла­дыва­ем край ши­рокой дос­ки под ту­шу зве­ря.

— Те­перь взя­ли! Еще раз! Эх, где моя пра­вая ру­ка!

Ла­риса мор­щится от на­туги, нап­ря­га­ет все свои не­боль­шие си­лы.

— Бед­няжка, за что те­бе та­кое? Это ведь сов­сем не жен­ское за­нятие.

Те­перь она кри­чит:

— По­шел, Ко­тенок, по­шел! Я же как-ни­как спорт­смен­ка. Еще взя­ли, еще… — Она вдруг бро­сила трос и обе­ими ру­ками схва­тилась за по­казав­шу­юся ок­ро­вав­ленную го­лову мед­ве­дя. — Та­щи, ми­лый! Еще чуть-чуть! Еще…

Я ми­гом по­вора­чива­юсь спи­ной к яме, од­новре­мен­но под­ле­зая пра­вым пле­чом под трос, пе­рек­лю­чаю все си­лы на ле­вую ру­ку, но, так как сде­лать шаг не уда­ет­ся, сги­ба­юсь до са­мой зем­ли. Не­ожи­дан­но чувс­твую об­легче­ние. Еще шаг, еще — и ту­ша мед­ве­дя на­вер­ху.

А ведь он сов­сем не­боль­шой, этот бе­лый кра­савец! Уви­дел бы кто сей­час — по­зор!

Ла­рис­ка рас­крас­не­лась, час­то и ра­дос­тно ды­шит. По­мощ­ни­ца моя и опо­ра!

— Ну а те­перь впе­ред и с пес­ня­ми. До бе­рега сот­ни мет­ров.

От­ды­ха­ем че­рез каж­дые де­сять-пят­надцать ша­гов. Тя­жело. Тун­дра уже сты­лая, коч­ки буд­то бу­лыж­ни­ки. До­тяги­ва­ем. Бе­рег за­бит ль­ди­нами. Вы­бира­ем мес­то, где мож­но быс­трее и бе­зопас­нее доб­рать­ся до во­ды. При­дет­ся об­хо­дить тре­щины, то­росы. За­то ту­ша сколь­зит лег­ко. Сколь­зим и мы. Раз­во­рачи­ва­ем ту­шу па­рал­лель­но краю ль­ди­ны.

— Тол­ка­ем! — кри­чу я, что­бы не рас­слаб­лять­ся на ко­рот­кий от­дых. — Раз-два… И де­ло с конц…

Ту­ша бу­ха­ет­ся в во­ду, ока­тывая край ль­ди­ны фон­та­ном брызг. Ла­рис­ка стран­но взма­хива­ет ру­ками и как-то бо­ком сос­каль­зы­ва­ет в сту­деную жуть.

Осо­бен­ность мо­его ор­га­низ­ма та­кова, что в кри­тичес­кие ми­нуты я на нес­коль­ко мгно­вений за­тор­ма­жива­юсь и не мо­гу сде­лать ни­како­го дви­жения. Уже мно­го раз ло­вил я се­бя на этой пе­леной сво­ей осо­бен­ности. Ска­жем, ес­ли ря­дом на ули­це вдруг пос­коль­знул­ся и па­да­ет че­ловек, бро­сить­ся мгно­вен­но я к не­му не мо­гу. Из-за та­кой за­мед­ленной ре­ак­ции из ме­ня и не по­лучил­ся бок­сер. «Для по­доб­ных уваль­ней, — ска­зал мне тре­нер, — штан­га — род­ная сес­тра».

По­ка Ла­рис­ка па­да­ет вслед за мед­ве­дем, я, как ду­рак, стою и жду. Бух­ну­лась она, сла­ва бо­гу, не вниз го­ловой, но мгно­вен­но обож­гла мысль — прос­ту­дит­ся! Что не смо­гу ее вы­тянуть, это ис­клю­чалось. Тог­да не­чего де­лать не толь­ко в бух­те Сом­ни­тель­ной, но и во­об­ще на зем­ле.

— Ру-ку-у! — во всю мочь ору я и па­даю на жи­вот — от бо­ли в гла­зах вспы­хива­ют рас­ка­лен­ные стро­ен­ные мол­нии. Толь­ко бы не от­клю­чить­ся. Она схва­тыва­ет мою ле­вую ру­ку — ли­цо у нее чу­жое, сос­ре­дото­чен­ное и страш­но блед­ное. Она в этот миг за­была все. Ей на­до вы­жить! Вто­рой ру­кой она хва­та­ет­ся за край ль­ди­ны, ма­лень­кие тон­кие паль­чи­ки ра­нят­ся об ос­трые крис­таллы. Я пе­рех­ва­тываю ее ру­ку за пред­плечье, пы­та­юсь от­пол­зти на­зад, но это не уда­ет­ся.

Я вы­вора­чиваю боль­ную ру­ку и про­совы­ваю в ру­кав кух­лянки хо­роши этим кух­лянки! Сов­сем не чувс­твуя бо­ли, под­хва­тываю Ла­рис­ку под мыш­ки и еди­ным, мощ­ным рыв­ком, од­новре­мен­но вста­вая на ко­лени, выб­ра­сываю ее из во­ды. Мы вмес­те оп­ро­киды­ва­ем­ся нав­зничь. Се­кун­дой рань­ше она ус­пе­ва­ет зак­ри­чать: «Что ты де­ла­ешь?» А я уже не мо­гу унять дрожь: тря­сут­ся ру­ки и го­лова, ниж­няя че­люсть. Бла­года­ря ев­ражки­ной шкур­ке кро­ви еще не ви­дать, но я чувс­твую, как ру­ка на­лива­ет­ся свин­цо­вой тя­жестью и не­ме­ет. Боль поч­ти не ощу­ща­ет­ся.

Ла­рис­ка ос­то­рож­но опус­ка­ет­ся, ка­са­ясь ще­кой ль­да, и мед­ленно зак­ры­ва­ет гла­за. Я при­под­ни­маю ее те­ло и шеп­чу:

— Ба­ранья Баш­ка, все прош­ло. По­бежа­ли, ну! Вспом­ни, как это де­ла­ет­ся. Вспом­ни! Вспом­ни! — Я тор­мо­шу ее изо всех сил. Она при­от­кры­ва­ет гла­за и шеп­чет: «Сей­час, ми­лый, сей­час. Я вспо­минаю… Га­ревая до­рож­ка…» И сно­ва ро­ня­ет го­лову. У ме­ня вдруг на­вер­ты­ва­ют­ся на гла­за сле­зы. Ли­цо ее рас­плы­ва­ет­ся, от­да­ля­ет­ся. Ка­кое я имел пра­во? Ка­кое? Ведь она здесь из-за ме­ня. Ее де­ло ро­дить ре­бен­ка, жить в теп­лом го­роде и бол­тать с под­ружка­ми… Что я на­делал?

— Ко­тенок, что ты? По­дож­ди, я по­бегу, по­бегу!

Она вска­кива­ет. Под­держи­вая друг дру­га, мы бе­жим к бе­регу, па­да­ем, вста­ем и бе­жим сно­ва — и враз це­пене­ем: ль­ди­на отош­ла от бе­рега. Раз­ду­мывать не­ког­да, я пры­гаю в во­ду. Здесь по по­яс.

— Че­рез ме­ня, быс­тро! — Од­новре­мен­но чувс­твую тя­жесть ее но­ги на пле­че. Мо­лодец! Она про­тяги­ва­ет ру­ку, я вы­бира­юсь на бе­рег, и что есть ду­ху мы бе­жим в свой дом, ко­торый сра­зу об­во­лаки­ва­ет нас зна­комым теп­лом.

В спаль­не на­чина­ем стя­гивать тя­желую лип­кую одеж­ду. Од­новре­мен­но ны­ря­ем под оде­яло.

Мы еще сту­чим зу­бами, но я сос­ка­киваю, рас­па­хиваю че­модан, на­хожу бу­тыл­ку конь­яка и зу­бами ух­ва­тыва­юсь за проб­ку. Ла­рис­ка под­но­сит круж­ку к гу­бам и все еще раз­ду­мыва­ет — она ведь в жиз­ни но пи­ла ни од­но­го креп­ко­го на­пит­ка.

— Пей, пей! На­до!

Сам я оп­ро­киды­ваю круж­ку, по­том на­деваю все су­хое и впер­вые на­чинаю рас­смат­ри­вать за­бин­то­ван­ную ру­ку. Края бин­та мок­рые. Не от кро­ви, а от мор­ской во­ды. Бла­года­ря шкур­ке ов­ражки соль не ус­пе­ла по­пасть в ра­ну — и на том спа­сибо! По­том я сра­зу вспо­минаю о пис­то­лете — неп­ло­хо бы ра­зоб­рать и про­тереть, но я прос­то вы­нимаю его, встря­хиваю, раз­ря­жаю и кла­ду на край пе­чи Даль­ше что? Одеж­да. За­нима­юсь одеж­дой. Ла­рис­ка ле­жит и осо­лове­лыми гла­зами смот­рит на ме­ня.

— Ко­тенок, ког­да я те­бе на­до­ем, ты ме­ня бро­сишь? — вдруг спра­шива­ет она.

— Не го­вори­те че­пуху, ма­дам!

— Зна­ешь, та­кое бы­ва­ет… В этом нет ни­чего стран­но­го Ког­да ты это по­чувс­тву­ешь, ты ку­да-ни­будь съ­ез­ди на вре­мя, хо­рошо? Толь­ко не мучь се­бя раз­мышле­ни­ями и не ду­май, что я бу­ду оби­жать­ся. Ес­ли хо­чешь, в от­пуск бу­дем ез­дить по­рознь.

— Ну уж нет. А ес­ли я те­бе на­до­ем?

— Та­кого не мо­жет быть со мной.

— Но ведь и жен­щи­ны из­ме­ня­ют.

— Да, ну и что? Во все ве­ка из­ме­няли. Что ка­са­ет­ся ме­ня, то я ведь, пой­ми, поч­ти во­семь лет стро­ила се­бе эту баш­ню. Мо­жет быть, от од­ной из­ме­ны эта баш­ня и не рух­нет, но по­кач­нется. А ка­кой стро­итель же­ла­ет, что­бы его тво­рение по­кач­ну­лось. Те, кто не лю­бят, пусть се­бе с бо­гом из­ме­ня­ют, а те, кто поз­на­ли лю­бовь и вдруг по ка­кой-то при­чине то­же на­чали из­ме­нять… Они прос­то не зна­ют, что этим са­мым на­чина­ют вы­бивать из-под се­бя поч­ву. Нич­то не про­ходит бес­след­но. Нич­то. За все ког­да-то при­ходит­ся рас­пла­чивать­ся.

— Хм-хм, фи­лосо­фия у те­бя мощ­ная, — ска­зал я, но по­думал о се­бе. — Как те­бе?

— Теп­ло. Ты сде­лай быс­тро де­ла и ло­жись. По­гово­ри со мной, я так люб­лю с то­бой раз­го­вари­вать. Толь­ко ско­рее, а то у ме­ня гла­за сли­па­ют­ся.

Я за­тап­ли­ваю печь, втис­ки­ваю при­мус меж­ду пли­той и сте­ной на кух­не, раз­жи­гаю с по­мощью од­ной ру­ки.

Чай пь­ем мол­ча. Ла­рис­ка на­дела мою теп­лую ниж­нюю ру­баху.

— Кто мы, лю­ди? — го­ворит она и ду­ет в ды­мящу­юся круж­ку. — Мо­жет быть, мы еще толь­ко на под­хо­де к лю­дям, мо­жет быть, в нас за­кап­чи­ва­ет­ся… как бы это ска­зать?.. пер­во­быт­ный че­ловек. Ведь мы еще так пло­хи и еще так ма­ло зна­ем.

— Зна­ем мы, по­ложим, не­мало — кос­мос, атом…

— И все рав­но по­ка мно­гого не зна­ем, жи­вем в ми­ре приб­ли­зитель­ных и ус­ловных ве­щей. — Она гля­дит за­дум­чи­во на кар­ту ми­ра. — Кто это при­думал, что Се­вер­ный по­люс — ма­куш­ка зем­ли? Ведь Все­лен­ная не име­ет ни вер­ха, ни ни­за. Пред­ставь, что Се­вер­ный по­люс на кар­тах был бы ни­зом, а Юж­ный — вер­хом…

— И ни­чего бы не из­ме­нилось.

— Все рав­но стран­но как-то пред­ста­вить. Пла­неты пус­тынны. Не­уже­ли мы оди­ноки во Все­лен­ной? А что та­кое Все­лен­ная и вре­мя?

— Ка­кое вре­мя?

— Обык­но­вен­ное. Пе­ред отъ­ез­дом сю­да я да­вала те­бе чи­тать га­зету со стать­ей об этом, но ты не про­читал.

Я от­ве­чаю ма­шиналь­но, мне не хо­чет­ся го­ворить, а хо­чет­ся свис­теть. Что­бы про­верить, прав ли был Хе­мин­гу­эй, ког­да ут­вер­ждал, что свист заг­лу­ша­ет боль, И вдруг в мой мозг, слов­но бу­рав­чик, ввин­чи­ва­ет­ся мысль: черт возь­ми, о чем она го­ворит, эта Ба­ранья Баш­ка?! И как! Раз­ве это она не да­лее как се­год­ня га­дала мне и ле­пета­ла вся­кие ми­лые глу­пос­ти? Не она ли во­семь лет на­зад приш­ла юной дев­чонкой со сво­ими вол­шебны­ми сказ­ка­ми? Я смут­но вспо­минаю, что в тех сказ­ках то­же что-то бы­ло о ка­ких-то лю­дях-бо­гах из вол­шебно­го бу­дуще­го. Так вот ты ка­кая, Ба­ранья Баш­ка! Сов­сем-сов­сем не прос­тая.

Я смот­рю на спя­щую Ла­рис­ку. Жен­щи­на, на­чис­то ли­шен­ная чувс­тва юмо­ра. А мо­жет быть, нет? Кто-то ска­зал, что чувс­тво юмо­ра зас­тавля­ет рас­смат­ри­вать свои и чу­жие пос­тупки под бо­лее ши­роким уг­лом зре­ния и с бо­лее даль­них по­зиций, от­че­го они выг­ля­дят не­лепы­ми. Юмор уте­ша­ет в не­уда­че, скло­ня­ет к по­ис­кам оп­равда­ния собс­твен­ных неп­ра­виль­ных дей­ствий. Ведь имен­но от­сутс­твие юмо­ра — как это наз­вать? — по­мог­ло ей на про­тяже­нии вось­ми лет сох­ра­нить свою лю­бовь.

…Про­сыпа­ем­ся мы од­новре­мен­но, как в вол­шебных сказ­ках. Прис­лу­шива­ем­ся. Толь­ко шум ручья… Не­уже­ли ти­хо? По­том я прис­лу­шива­юсь к се­бе — боль утих­ла.

— Ла­рис­ка, как жизнь?

— Как у Силь­вы Ка­пути­кян. Жизнь все рав­но возь­мет свое, вес­на на­зад вер­нется, и шар зем­ной как ни кру­жись, не убе­жит от сол­нца…

Владимир Христофоров


Магаданское книжное издательство, 1979 г.